Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 34)
16. МЕШАТЬ ДЕРЕВЬЯМ СТОЯТЬ НА МЕСТЕ
Как-то весной в середине 2000-х мы стояли на балконе у меня на Часовой улице и пили пиво, наблюдая за мерной жизнью обитателей двора. Из соседнего дома девушка вывела на прогулку неземных размеров чау-чау. Я сказал: «Гляди, какой медведь» – и пошел на кухню делать нехитрый стол из сосисок и гречневой каши с яйцом, а Егор остался в оцепенении следить за меховой собакой. Когда минут через десять я позвал его, Летов отмахнулся: «Дождусь, когда медведь назад пойдет».
Медведя он таки дождался и, вернувшись, торжественно заявил: «А ты знаешь, почему животных на свете все меньше? Они в людей превращаются!»
Скорее всего, это была перевернутая мысль из воннегутовского романа «Галапагосы» о том, как последние люди на земле в процессе эволюции превращаются в ластоногих. Он вообще ценил Воннегута и не в первый раз обыгрывал его цитаты с противоположным смыслом – вспомнить хотя бы каверзное «Здравствуй, черный понедельник», отсылающее к «Завтраку чемпионов».
Летовское сознание всегда было в значительной мере экоориентированным. Он бы написал идеальный учебник не по истории или философии, но по природоведению. Это сознание реализовывало себя по-разному: как в форме поэтических откровений, так и в духе вполне языческих практик, связанных с погружением в ту или иную органическую стихию.
Евгений Колесов вспоминает: «Мы как-то отправились в поход на Урал вдвоем. Поставили палатку на склоне, а сами пошли на гору – там величественные весьма места, прогулка на полдня, попали под ливень, на обратном пути заблудились на этом склоне, еле палатку нашли. Приходим, начали разводить костер, чтоб просушиться. Я стал рубить дрова и немедленно попал себе топором по ноге. Я тогда носил что-то типа гриндерсов, в Германии купил, все леваки тогда в них ходили. Смотрю, дело плохо – в ботинке прорезь в районе лодыжки, и из нее бьет пульсирующий фонтанчик с такой, я бы сказал, нехорошей скоростью. Стали как-то бинтовать, но я ударил ровно по сосуду, и кровь не останавливается. Пришлось мне взять нитку с иголкой и тупо зашить эту рану. Егор, помню, ужасно впечатлился этим поступком. Кровь я как-то остановил, но все равно рана серьезная, назад, да еще с рюкзаками, с такой ногой в любом случае не дойти. На следующий день Егор отправился на гору один. Уж не знаю, что он там делал, шаманил или священнодействовал, но только рана у меня затянулась за два дня и назад я вернулся, только слегка прихрамывая».
По большому счету, его творчество можно рассматривать как одно сплошное ожидание медведей и всех прочих неустанных форм живности, от пробегающих по горлу мышей до раздирающих асфальт одуванчиков. Еще на альбоме «Боевой стимул» было ясно сказано: «О, всю жизнь я видел только деревья» (сентенция вполне в духе Мартина Бубера и его диалогов с лесом). Сам звук, выстроенный Летовым на ранних альбомах, взывал к какой-то нескладной, только пробивающейся жизни: бас напоминал новорожденного жеребенка, встающего на ноги, а барабаны стрекотали, как кузнечики в высокой траве.
Засилье жизни, когда, по его же выражению, «всего навалом», – главный фетиш Летова. Отсюда его фирменный прием находить чувство тотального изобилия в абсолютной неполноте – так, песня буквально про «нехватку кого-то еще», напротив, эмоционально больше напоминает гимн избытку.
Все важные ранние песни так или иначе имеют дело с внечеловеческими формами жизни, будь то строчка «А мертвые звери, как изумленно они любят лежать» или установочная вещь «Лес», где лирический герой с полным правом вписывает собственную телесность во фрейм уничтожаемой природы. Главная антитоталитарная песня ГО «Лед под ногами майора» тоже строится на реваншистском слиянии с природной стихией.
В эссе Эрнста Юнгера «Уход в Лес», написанном в 1951 году, есть занятные формулировки: «Уход в Лес содержит в себе новый принцип обороны… Уход в Лес и для русского является центральной проблемой. Как большевик он пребывает на Корабле, как русский – он в Лесу. Его опасность и безопасность определяются этим различием». Сказано будто про Летова, особенно это касается его русско-большевистского периода, когда, несмотря на всю увлеченность идеей Корабля, он, безусловно, отдавал предпочтение Лесу.
Колесов рассказывал: «В лесу он проводил очень много времени. В лесу и в воде. Когда я гостил у него в Омске, он каждый день уходил в ванную часа на четыре – возьмет с собой поесть и сидит там в воде, думает о чем-то. Так он и работал».
Когда мы с Натальей Чумаковой занимались «Проектом фильма» и отсматривали сохранившиеся видео, я был удивлен тем, что в архиве преобладали не концертные записи или интервью, но съемки из разных зоопарков мира.
Кирилл Кувырдин вспоминает: «У меня был знакомый хороший фотограф Володя Васильев, он работал в „Интуристе“, и мы ездили снимать ребят для вкладыша „Прыг-скока“ в Ботанический сад. Сначала хотели снимать в павильоне, где тропические растения, но там невозможная влажность, больше пяти минут находиться нереально. Поэтому снимали на улице, во всяких зарослях. Но как раз с того времени Летов этот прием очень полюбил и использовал его неоднократно – все эти фотоссесии в цветах и под кустиком. А я был после тюрьмы, а поскольку когда я вышел, то первым делом пошел креститься, у меня крестильная рубаха лежала нетронутая. Я ее дал Джеффу на съемку, он там в моей крестильной рубахе».
Одним словом, как говорил Джон Бэланс в эфире российского MTV, в новом альбоме мы затронули тему природы.
Летов не был бы Егором, если бы не возводил свои привязанности и фантазмы в ранг идеологии. Его собственная эволюция в этом отношении вполне наглядно разбивается на три отрезка: черный, красный, зеленый. На начальном этапе преобладает экзистенциализм, потом на некоторое время воцаряются национал-коммунистические инициативы, и, наконец, к концу жизни происходит решительный поворот от геополитики к, я бы сказал, зоополитике. По его собственному признанию, раньше он был панком местечковополитического характера, а превратился в экоанархиста, озабоченного вселенскими проблемами. Как и в других сферах, его воззрения на вселенские проблемы отличались, скажем так, широтой спектра и не укладывались в строгую систему. Его волновали глубинная экология и тайные импульсы эволюции как таковой. Можно предположить, что ему была близка концепция биофилии Эдварда О. Уилсона, согласно которой человек испытывает глубокое и не вполне осознанное чувство сопричастности ко всему живому. Характерно, что книга «Биофилия» вышла в 1984-м – в год образования «Гражданской обороны». Еще до Уилсона о похожем человеческом свойстве писал Эрих Фромм, которого Егор уж всяко читал.
Впрочем, в данном случае не столь важно, чем именно вдохновлялся он сам – интереснее то, как его экологические представления перекликаются с современной (а для него будущей) философией. Например, старая безотчетная песенка «Мы уйдем из зоопарка» начинает играть провидческими смыслами, если слышать в ней невольный намек на то, что немецкий философ Петер Слотердайк в 1999 году назовет человеческим зоопарком, подразумевая такое устройство общества, где люди-звери занимаются самоодомашниванием. Поскольку человек – существо биологически открытое, он легко поддается селекции, в процессе которой люди сами же и ограничивают свои территории, права и инстинкты. Когда Летов поет «звереет сердце», то имеется в виду как раз сугубо человеческая черта (и попытка выскочить из человеческого зоопарка), поскольку животное звереть не умеет, у него есть четкие пределы инстинкта, в отличие от человека с его хаотическим и безграничным пониманием свободы.
Занятно, что современное французское движение радикальных экологов называется ZAD (zone а́ défendre, то есть буквально «зоны, нуждающиеся в обороне»). Их девиз гласит: мы не защищаем природу, мы – природа, которая защищается. Лед под ногами майора. Вообще, летовские настроения во многом соответствуют именно французской академии – например, книге одного из основателей акторно-сетевой теории Бруно Латура «Где приземлиться?» (2019) о потере Земли и неких «мигрантах изнутри». То есть существуют обычные мигранты, которые пересекают границы и куда-то бегут, но в этом случае речь о людях, «остающихся на своих местах, но с болью осознающих, что родина покидает их сама». Тут самое время добавить, что эта родина, покидая их, еще и восстает из пепла и претерпевает все прочие описанные Летовым парадоксальные изменения. Ему вполне мог стать близок и французский феноменолог Рено Барбарас, изучающий «жизнь мира» и пишущий о принципиальной преемственности человеческой жизни по отношению к другим ее формам. Если метафизика превозносила и уводила человека за рамки жизни как таковой, то Барбарас полагает альтернативу между растворением человечества в жизни и его трансцендентности по отношению к ней ложной. «Всецелая принадлежность человечества к жизни не упраздняет его особенностей, если наше понимание жизни достаточно глубоко», – перед нами буквальный смысл песни «Потрясающий вид из окна», где лучезарный вселенский поток никак не противоречит сугубой отдельности окна, угла, меня.