Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 35)
Наконец, Летову как убежденному лесовику определенно понравился бы английский философ (не чуждый, кстати, музыкальных практик) и изобретатель художественной стратегии «темная экология» Тимоти Мортон, много рассуждающий о свойствах нового экологического сознания и способах избавления от антропоцентризма. Он, в частности, пишет о том, что размышлять об экологии – значит размышлять об отсутствующем (вот вам очередная «нехватка кого-то еще»), а само по себе экологическое сознание часто сопряжено с атмосферой полного и неотложного отчаяния (ну тут уж комментарии излишни).
Сергей Попков вспоминает: «Мы были на гастролях осенью в Новосибирске и обедали в каком-то заведении. А организаторы концерта за соседним столом вдруг начали громко обсуждать охоту – то ли они собирались на нее, то ли уже вернулись и хвастались трофеями, не помню. Но говорили про это горячо и взахлеб. В какой-то момент повисает пауза, слышен только обычный фоновый шум ресторана, и тут Егор встает и начинает на них дико орать, типа будьте вы прокляты, ублюдки, с вами рано или поздно такое же случится, поохотятся на вас, ну и так далее. Выкричал он это все, садится, и дальше спокойно продолжается трапеза – впрочем, организаторы с того случая держались от нас на почтительной дистанции. Строго говоря, они были довольно приставучими, так что я не исключаю варианта, что Егор их таким образом отвадил намеренно. Он вообще многие вещи просчитывал заранее».
Все, чем Летов занимался, так или иначе связано с преодолением человеческого масштаба и общей дегуманизацией. Но способы этого преодоления менялись. На первом экзистенциальном этапе человеку было желательно умереть для собственного же блага или хотя бы почувствовать себя на грани смерти («Лишь когда человече мрет, лишь тогда он не врет»). Коммунистический период предполагал боевое самопожертвование уже ради общего дела и Родины-смерти («Не будет он напрасным, наш подвиг благородный» – эта пожлаковско-окуджавская песня вышла в нулевых на «Звездопаде», но Летов хотел записать ее еще с середины 1990-х и долго не мог раздобыть кассету с фильмом «Кортик» (1973), чтоб разучить слова). Наконец, его последний экоориентированный сезон был связан с растворением себя в едином мировом потоке, о чем напрямую и спето, например, в «Нас много»: «В пернатый звон погрузиться с головой, цветным дождем покатиться за порог, в который раз босиком навеселе крутить-вертеть пестрый глобус молодой». Или, как эффектно признается в стихотворении с того же альбома, – «Просто у меня случилось новое солнце». Это уже не то солипсическое солнце 1980-х, за которым стояла очередь на холодном углу в городе хорошем, словно крест на спине. И это не «солнышко» 1990-х, которое зовет за собой в поход на гибельную стужу и кромешную ночь. Я думаю, что под новым солнцем подразумевается иная оптика, в которой человек уже в принципе не занимает привилегированное положение в мире, а становится звеном в бесконечной цепочке живых образований. Летов как будто переломил ключ от всех границ и в итоге ушел от самого себя – в новое земное множество, в мир, в котором, как пишет тот же Мортон, «быть барсуком (
Иными словами, получается, что, когда он сперва в 1980-е воспевал смерть, а потом в 1990-е – войну до победного конца, он был жив, а как только его музыка приобрела более-менее благостные и просветленные черты, тут он и умер? Нет, я бы не назвал его последние песни благостными. Егор, безусловно, по-человечески смягчился – раньше он был куда более, по словам Наташи Чумаковой, злоебучим. Но я думаю, что Летов и «благость» – вещи несовместные. Потому что он всегда торопился. Даже в своих поздних глобальных эконаработках он искал именно что скорость мира. Нерв «Обороны» никто не удалял – это по-прежнему оставалась музыка размежевания; другое дело, что на прощание Егор вписал себя в персеиды вообще всего живого во Вселенной и оттуда погрозил веселым кулаком.
Он как-то сказал после концерта еще в 1990-е, что для него, например, дело не в Пасхе как таковой, а в том, что в этот день он обязательно приносит домой и кормит ежа, которого знает уже восемь лет: «Называй хоть верой, хоть не верой, а я ежа накормлю – вам назло».
Летов и сам был ежом. По крайней мере, если следовать логике Исайи Берлина, описанной им в эссе «Еж и лисица» (1953). Людей-творцов, по Берлину, следует делить на две категории – хитроумные лисы склонны все усложнять, пестовать многообразие мира и жонглировать разнообразными техниками, тогда как упертые ежи наверняка знают что-то одно, «такое вот лихое», и всегда готовы защитить эту свою суть иголками. Гребенщиков, например, в этой схеме типичная лиса, а кто Егор, думаю, гадать не приходится.
Максим Хасанов добавляет: «Меня дико поражало, как во времена „Русского прорывав Киеве в моей не очень большой двушке вписывалось 15 человек, а то и больше, без всякого напряга. Разве что мусор приходилось выносить по четыре-пять раз на дню. Я помню, как Егор посмотрел на периодичность этого дела и глубокомысленно вздохнул: „Господи, сколько ж мы производим всяких отходов“».
После смерти Летова в мире случилось предостаточно событий такого рода, которые не слишком располагают к нейтралитету. Болотная площадь, Крым, Трамп, Навальный, BLM – по каждому такому поводу в воздухе с завидной регулярностью материализуется вопрос «А с кем бы был Егор?». Летова цепко держат за своего как оппозиционеры, так и государственники, процесс этот бесконечно спекулятивен и спекулятивно бесконечен, поскольку он оставил после себя столь противоречивое количество признаний и подсказок, на основе которых можно сделать выводы и в ту, и в другую сторону (что, собственно, и происходит). Гадать сегодня о тех или иных сослагательных предпочтениях Летова – то же самое, что предвидеть поддержку ДНР в композиции группы «Коммунизм» «Колбаса, Донбасс и я».
И все-таки одно, тоже в высшей степени спекулятивное замечание я себе позволю. По моим допущениям, австралийские пожары взволновали бы его куда сильнее, чем все похождения «желтых жилетов» вкупе со штурмами Капитолия, а единственное явление современности, которое бы Егор определенно поощрил и санкционировал, – это, вероятно, Грета Тунберг (проницательная интернет-общественность не зря изготовила на эту тему довольно справедливую фотожабу – Летов машет банкой пива шведской экоактивистке из окна проезжающего поезда). То же касается и разнообразных акций его памяти – полагаю, что лучшим памятником ему стал жук. Через десять лет после смерти именем Летова назвали новый вид жука-пилоуса, обнаруженного на севере Вьетнама. Благодаря сотруднику Института биологии внутренних вод имени И.Д. Папанина Алексею Сажневу в мире ползает существо по имени Augyles letovi. В длину он достигает 3,3 миллиметров. Окраска светло-коричневая. На спинке светло-желтые пятна.
17. СИЯНИЕ
Если быть точным, завещательный альбом Егора Летова «Зачем снятся сны» не был последней продукцией «ГрОб-студии». После «Снов» еще успел выйти концертник питерской гаражной серф-группы King Kongs. Они один раз сыграли на разогреве у «Обороны» в Питере, после чего Летов взял на себя мастеринг и сведение их альбома. Он так увлекся, что в паре мест даже наиграл что-то от себя.
К моменту выхода 23-го и последнего их произведения «Гражданской обороной» уже практически перестали пугать людей. Группа непрерывно гастролировала, песни стали крутить по радио – не то чтобы обоймой, но все-таки. Эра затаившихся в ожидании реконструкции кинотеатров и криков «Свет гасите в зале!» ушла в прошлое. Теперь они играли на вполне светских площадках, в диапазоне от разнообразного диско-общепита и клубов МВД до театров эстрады и спортивно-концертных комплексов. Как раз в СКК «Петербургский» случился небольшой скандал, поскольку, выступая на тамошнем фестивале «Рок против наркотиков» в сентябре 2007 года, Летов начал выступление с песни «Слава психонавтам», чем изрядно фраппировал официально настроенных устроителей, ворвавшихся после выступления в гримерку с воплями в жанре never ever again. Другой знаменательной вешкой стал концерт в Лужниках в мае 2005 года – уже при поддержке «Нашего радио», с афишами и прочими техническими благами цивилизации. Они начали его «Вселенской большой любовью» и отыграли программу достохвальных хитов с поистине железной хваткой. Но над залом висело какое-то тревожное и неродное ощущение от всего происходящего, как будто музыка пробивала себе путь в безвоздушной среде. Она, конечно, пробила, но с потерями, скажем так, в тонких сферах. Когда Егор в тот вечер запел про нехватку кого-то еще, я живо почувствовал, что так оно и есть, – и дело тут было не в нехватке собственно публики (хотя аншлага тогда действительно не случилось). Концерт напоминал скорее акт восстановленной справедливости, но то ощущение стесненного счастья, которое было в «Проекте ОГИ» и Горбушке, на этой спортплощадке не повторилось.