Максим Рыбалко – Боль видима (страница 4)

Он посмотрел на Катю.

– А теперь скажи мне. Что ты видела в «Осадках», прежде чем они нашли тебя? Не просто размытый мир. Что-то конкретное.

Катя молчала, все еще пытаясь осмыслить услышанное. Ее взгляд упал на рюкзак Артема, и в голове, отупелой от усталости и шока, родился странный, почти истерический вопрос.

– А фонарик у тебя там, в сумке, есть? – ее голос прозвучал сипло и неестественно громко в красноватой тишине. – Или мы тут в темноте блуждаем, потому что ты фанат экстрима и романтики подземелий?

Артем на секунду замер, затем уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Беззвучной и усталой.

– Свет – это вектор, – ответил он просто. – Он указывает путь не только нам. Луч фонаря в этой тьме – как маяк для их сенсоров. А красный свет… – он кивнул на лампу, – он рассеянный. Его сложнее запеленговать. Держи голову ниже радаров. В прямом и переносном смысле.

Его слова заставили Катю сглотнуть. Ее сарказм растаял, сменившись ледяной серьезностью. Эти люди не просто прятались. Они воевали, и война эта велась на уровне физических законов.

Она закрыла глаза, пытаясь выцепить из хаоса воспоминаний то, что не было болью и страхом.

– Я… я видела лица, – прошептала она. – В трамвае. Когда мир начал расплываться, лица людей… они не исчезали сразу. Они становились… прозрачными. И сквозь них проступали другие. Солдаты. В гимнастерках. Изможденные, грязные. Я видела одного… у него была перекошена каска, и он кричал. Но беззвучно.

Она открыла глаза и посмотрела на Артема.

– А еще… перед тем, как они появились, «Ангелы»… у меня в голове стоял звон. И сквозь него… я слышала музыку. Старую, патефонную. И детский плач. Одновременно.

В темноте Катя услышала короткий, сухой звук, нечто среднее между кашлем и сдержанным смешком.

– «Ангелы»? – повторил Артем, и в его голосе снова появились нотки усталой иронии. – Мило. Романтично. Почти все новички их так называют, увидев эти… нимбы. Мы, старики, зовем их попроще. Могильщики. Или, если уж совсем по-простому, – он тряхнул рукавом, за который она держалась, – Санитары. Потому что их работа – вычищать. Стерилизовать. Поддерживать порядок в системе, убирая любой мусор. Вроде нас.

От этих слов – «Могильщики», «Санитары» – по коже Кати пробежал ледяной холод. Это было куда страшнее и точнее, чем «Ангелы». В этом не было ничего божественного. Только холодная, функциональная жестокость.

– Эхо, – наконец сказал он. – Ты слышала эхо этого места. Музыка… плач… – Он провел рукой по сырой бетонной стене. – Это все еще здесь. Заперта, как в ловушке. «Осадки» не стирают память места. Они ее… проявляют. Как фотографию. А ты… – он пристально посмотрел на нее, – похоже, стала проявляющим раствором.

Он отстегнул от пояса странный предмет – плоскую металлическую пластину с матовой поверхностью. Провел по ней пальцем, и она ожила, показав схему – лабиринт тоннелей, где одна точка пульсировала мягким зеленым светом.

– Нас тут нет, – сказал он, показывая на точку. – Для их карт – это область с нечитаемыми помехами. Но ненадолго. Рой мог засеять эфир маркерами. Они будут сужать круг.

Внезапно пластина в его руке вздрогнула. Зеленая точка померкла, а по краям схемы поползли алые блики, словно кровь, растекающаяся по воде.

– Обнаружили, – его голос стал жестким. Он тут же погасил экран. – Идут на сближение. Готовься бежать. Быстро и тихо.

Он схватил рюкзак и потушил красную лампу. Тьма сомкнулась вокруг них, ставшая еще более густой и враждебной после короткой передышки.

– Куда? – голос Кати снова предательски дрогнул.

– Глубже, – коротко бросил Артем, и его пальцы снова нашли рукав ее куртки. – Туда, где даже нам страшно.

Они двинулись вглубь тоннеля. Темнота была настолько густой, что Катя почти физически ощущала ее давление на веки. Она шла, уцепившись за куртку Артема, и каждый ее шаг был актом слепой веры.

– Куда мы идем? – наконец выдохнула она, спотыкаясь о невидимый выступ.

– В Улей, – коротко бросил Артем, не замедляя шага. – Еще одна слепая зона. Побольше. Там есть другие.

Мысль о том, что они не одни, что есть еще люди, которые видят этот кошмар, вызвала в Кате слабую, едва теплящуюся искру надежды.

Внезапно Артем снова остановился так резко, что Катя врезалась в него.

– Тише.

Он замер, и Катя почувствовала, как его спина напряглась. Она затаила дыхание, вглядываясь в темноту. Сначала она не поняла, что он услышал. А потом до нее донесся звук. Не гул сканера, а нечто иное – тихое, мерное, влажное шуршание. Словно что-то большое и тяжелое медленно ползло по мокрому камню где-то в параллельной шахте. Звук сопровождался легким, почти неощутимым вибрациям под ногами.

– Это… они? – еле слышно выдохнула она.

– Нет, – голос Артема был напряженным и собранным. – Это не Санитары. Это что-то… местное. Побочный продукт. Остаток.

Шуршание нарастало, и в воздухе поплыл сладковато-гнилостный запах, от которого свело желудок. Кате почудилось, что в темноте перед ними на мгновение проплыло бледное, бесформенное пятно, испещренное темными жилками.

– Не смотри, – резко сказал Артем, с силой дергая ее за рукав. – Иди. Быстрее.

Он почти побежал, и Катя, подавив подкативший к горлу крик, бросилась за ним. Влажный звук преследовал их, отставая, но не исчезая полностью, пока они не свернули в очередной ответвление, и он не затих в далеком гулком эхе.

Наконец впереди показался слабый отсвет. Не красный, а тусклый, желтоватый, идущий из-за тяжелой брезентовой завесы, свисающей с потолка. Артем отдернул ее, пропуская Катю вперед.

Она шагнула внутрь и замерла.

Перед ней открылось обширное подземное помещение, похожее на старый бомбоубежище или заброшенный командный пункт. Сводчатый потолок, укрепленный массивными балками. В воздухе пахло сыростью, металлом и людьми. В центре стояли столы, сколоченные из поддонов, заваленные приборами, паутиной проводов и самодельными устройствами, чье назначение было невозможно угадать. По стенам были развешаны схемы, карты и… фотографии. Сотни фотографий. Лица. Пропавших.

И люди. Их было человек десять-пятнадцать. Они сидели на ящиках, стояли у столов, разбирали какие-то механизмы. Все они были разного возраста и вида, но их объединяло одно – в их глазах стояла та же усталая, выжженная пониманием пустота, что и в глазах Артема. Они обернулись на вход, и десятки взглядов уставились на новоприбывшую. На Катю.

Один из них, седой мужчина с лицом, испещренным морщинами, но с пронзительными молодыми глазами, отложил паяльник и медленно подошел.

– Новичок, Артем? – его голос был низким и глухим.

– Да, Леонид. Уровень «Индиго».

По помещению прошел одобрительный гул. Взгляды, устремленные на Катю, стали еще пристальнее, в них появился интерес, смешанный с жалостью.

Леонид внимательно посмотрел на Катю.

– Добро пожаловать в Улей, дитя. Поздравляю. Ты только что узнала, что мир – это больница, а мы все – ее неизлечимые пациенты. Тебе нужно отдохнуть. Все вопросы потом.

Он жестом указал на закуток, отгороженный свисающим брезентом. Катя машинально направилась туда, чувствуя на себе тяжелые взгляды. За ней последовал Артем.

Внутри оказалась походная кровать и ящик вместо стула. Артем поставил на ящик свою флягу.

– Пей. Отходи от шока.

Катя взяла флягу дрожащими руками.

– Кто все эти люди?

– Выжившие. Как и ты. Каждый прошел через свое пробуждение. Кто-то видел, как его семья растворяется в «Осадках». Кто-то обнаружил, что работает в одном и том же месте десять лет, но не может вспомнить ни одного коллегу в лицо. – Артем сел на корточки перед ней. – Леонид был инженером-строителем. Понял, что что-то не так, когда чертежи мостов начали меняться у него на глазах. Максим, тот угрюмый парень у стола с картами, – бывший специалист по охране труда. Теперь пытается рассчитать вероятность нашего выживания.

– А она? – Катя кивнула в сторону худой девушки, которая сидела в углу, обняв колени, и беззвучно раскачивалась.

– Яна читает эхо. Прикосновения. Она может узнать о человеке все по вещи, которую он держал. Это… тяжелый дар. – Артем помолчал. – Она неделю не могла прийти в себя после того, как прикоснулась к детской игрушке из дома, который «обнулили».

Катя сглотнула. Ее собственная реальность, такая хрупкая и болезненная, вдруг показалась ей лишь верхушкой айсберга вселенского кошмара.

– А что… что такое «Индиго»? Почему все так просияли, когда ты это сказал?

Артем обвел взглядом их убогое убежище – провода, самодельные приборы, карты с пометками отчаяния.

– Потому что мы десятилетия выживаем. Прячемся. Ищем еду. Составляем карты их патрулей. Мы как тараканы, которые научились не попадаться на глаза уборщице. – Он посмотрел на Катю. – Но ты… ты не таракан. Ты – молоток. Или ключ. «Индиго» – это не просто уровень угрозы. Это аномалия, способная влиять на саму ткань Системы. За все годы я не слышал ни об одном живом «Индиго». Их стирают в первую очередь.

Он встал.

– Отдыхай. Завтра начнется твое настоящее обучение.

Он вышел, оставив Катю наедине с гулом генератора и тяжестью нового знания. Она была не жертвой. Она была оружием. И сейчас ее заносили над хрупким стеклянным миром, в котором ей предстояло жить.

– Отдыхай. Завтра начнется твое настоящее обучение.

Он вышел, отодвинув брезентовую завесу, и Катя осталась одна под приглушенный гул генератора. Она сидела на краю походной кровати, не в силах лечь. Руки все еще дрожали. Она подняла их перед лицом – те самые длинные пальцы химика, способные отмерять миллилитры с ювелирной точностью. А теперь они были чем-то большим. Или меньшим.