Максим Привезенцев – Онтология безразличия и онтология удержания. Монография (страница 7)

– память о прошлом зле конкурирует с другими темами и всё время рискует стать «одной из» историй;

– политические и медийные структуры предлагают ему язык нейтралитета: «это не наши дела», «мы слишком далеко», «ничего нельзя изменить».

Нравственная интонация Визеля – обвинение безразличия как предельного предательства – указывает на то, что на уровне устройства мира речь идёт о радикальном смещении границы между тем, что может и не должно быть терпимо. Безразличие становится «естественным» именно потому, что мир уже отрегулировал видимость, дистанцию и язык так, что чужая боль воспринимается как что-то внешнее, необязательное для внутреннего отклика. В этом смысле «опасности безразличия» – это нравственный сигнал о том, что онтологическая конфигурация мира изменилась: от мира, где зло было исключением, к миру, где нормой становится возможность продолжать жить, зная о зле, но не допуская его в собственное время и речь.

Настоящая монография принимает этот сигнал всерьёз. Она исходит из того, что визелевское осуждение безразличия – это не просто моральная риторика, а описание симптома: мир, в котором безразличие стало столь опасным, есть мир, где сама структура видимости, памяти и ответственности перестроена таким образом, что соучастное бездействие стало массовой, почти привычной позицией. Поэтому, следуя Визелю, книга сохраняет нравственный нерв – невозможность примириться с безразличием – но разворачивает его в онтологический анализ: что это за мир, в котором «опасности безразличия» столь велики, и какие формы удержания ещё возможны в этой конфигурации.

1.2. Bare life (голая жизнь) как фигура безразличия

1.2.1. Введение понятия bare life у Джорджо Агамбена и его контекст

Понятие bare life – «голой жизни» – Джорджо Агамбен вводит не как ещё один образ для описания уязвимости, а как ключ к устройству современной политики, в которой безразличие к судьбе конкретного человека становится системной нормой. В книге «Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь» он показывает, что на пересечении права и жизни возникла фигура, которая может быть убита, не становясь жертвой в полном смысле слова, и защищена, не становясь равной другим: жизнь, сведённая к биологическому факту и лишённая устойчивой политической формы.

Агамбен обращается к древнеримской фигуре homo sacer – «человека священного» в особом, парадоксальном смысле. Homo sacer – это тот, кого нельзя принести в жертву богам, но кого каждый может убить без того, чтобы убийство считалось жертвоприношением или обычным преступлением. В этом двойном исключении – вне жертвы и вне защиты – Агамбен видит модель голой жизни: жизнь, исключённую из политического порядка, но именно поэтому включённую в него в качестве предельного объекта власти. Голая жизнь – это не «естественное состояние до общества», а продукт суверенного решения: власти, которая может одновременно признать и снять права, создавая зону, где жизнь существует как чистая уязвимость.

Контекст, в котором Агамбен разворачивает эту фигуру, – биополитика и «исключительное положение» (state of exception – «чрезвычайное состояние»). Продолжая линию Мишеля Фуко, он утверждает, что современная власть всё более работает не с законами и территориями, а с самой жизнью: с телами, здоровьем, популяциями, рисками. Но в отличие от Фуко, Агамбен делает одну радикальную поправку: исходным актом суверенитета он считает не просто управление жизнью, а производство голой жизни – жизни, которую можно поставить в исключительное положение, вывести из действия норм, не выводя из пространства власти. Лагерь (концентрационный, военный, беженский) становится для него «номосом» современного – местом, где человек существует именно как bare life, подлинный объект безразличной биовласти.

В этой перспективе голая жизнь – фигура, в которой онтология безразличия проявляется предельно ясно. Там, где человек существует как bare life, вопрос «кто он?» – гражданин, сосед, собеседник, свидетель – отступает перед вопросом «что с ним можно сделать» – задержать, интернировать, депортировать, лишить прав, подвергнуть риску, «учесть как потерю». Такая жизнь оказывается на том пороге, где отношение к ней как к личности больше не требуется: её можно защищать или оставлять без защиты, спасать или приносить в фактическую жертву, не признавая за ней способности предъявлять требование. Безразличие здесь не означает отсутствия интереса: напротив, голая жизнь становится центром внимания, объектом статистики, медицины, безопасности, но именно как «биологический материал» – то, что должно выжить или погибнуть в соответствии с чьим-то расчётом.

Для этой монографии важно, что bare life задаёт образ жизни, с которой можно обращаться без подлинного встречного признания. В мире безразличия голая жизнь – это жизнь, которая высвечивается в кадрах цифровой войны, в новостях о беженцах, в статистике эпидемий, но редко обретает имя, историю и голос. Она является нам как нечто, о чём решают другие, и именно поэтому легко становится объектом радикального безразличия: её можно жалеть, ею можно управлять, но её нельзя по-настоящему встретить, если не нарушить всю логику bare life. Вводя понятие голой жизни, Агамбен тем самым предоставляет язык для описания той глубинной структурной установки, о которой предупреждал Визель: мира, в котором жизнь другого оказывается заранее подготовленной к тому, чтобы быть видимой и, вместе с тем, лишённой защиты от безразличия.

1.2.2. Голая жизнь как жизнь, лишённая формы и голоса, но помещённая в поле управления

У фигуры голой жизни есть два тесно связанных измерения: она лишена формы и голоса, но именно поэтому становится идеально пригодной для управления. В этом двойном жесте – снятии формы и включении в поле управления – и проявляется её центральная роль в онтологии безразличия.

Когда Агамбен говорит о bare life – голой жизни, – он опирается на древнее различение между «зоэ» (простая биологическая жизнь) и «биос» (жизнь в определённой форме – гражданской, политической, этической). Голая жизнь – это жизнь, у которой отнята устойчивая форма: принадлежность к политическому сообществу, статус гражданина, признанный образ жизни, язык, через который человек говорит «я» и «мы». В лагерях, гетто, зонах массового лишения прав это снятие формы становилось почти буквальным: люди лишались имён, одежды, профессий, истории, превращались в «номера», в тела в очереди, в «контингент», с которым что-то делают. Но для Агамбена важно, что логика голой жизни не ограничивается экстремальными пространствами: она становится моделью, по которой современная власть склонна мыслить любую жизнь, когда та оказывается на границе защищённого порядка.

Лишённая формы жизнь одновременно лишена и голоса в полном смысле слова. Речь идёт не о физиологической способности говорить, а о признанной способности быть услышанным как источник требования и суждения. Голая жизнь говорит – кричит, жалуется, даёт показания, – но её слова не получают веса; они учитываются как «сведения», «данные», «шум», но не как речь того, кто разделяет с другими пространство политического. В терминах проекта метафизики удержания можно сказать так: голая жизнь – это жизнь, которую нельзя по-настоящему «встретить» как другого; она возникает в нашем поле зрения как объект заботы, риска, статистики, но не как собеседник и свидетель.

Именно в этом состоянии – снятая форма, заглушённый голос – голая жизнь максимально доступна для управления. Биополитика, о которой говорили Фуко и его последователи, описывает власть, работающую с жизнью как с управляемым ресурсом: регулируются рождаемость, смертность, здоровье, перемещения, распределение тел в пространстве. Агамбен радикализует эту мысль: суверенная власть, по его мнению, достигает кульминации там, где может не только «заботиться» о жизни, но и оставлять её без защиты, выводить из действия прав и норм, превращать в голую жизнь, с которой допустимы любые операции. Там, где жизнь уже не защищена формой и голосом, управление становится односторонним: решать может только тот, кто стоит по ту сторону границы, – государство, международная организация, военное командование, гуманитарная структура.

В логике этой книги голая жизнь – одна из ключевых фигур мира безразличия. Безразличие здесь не означает отсутствия интереса к жизни других; напротив, голая жизнь окружена интересом – медицинским, полицейским, гуманитарным, статистическим. Но это интерес к управляемости, а не к форме и голосу: важно, сколько людей пересекли границу, сколько умерло, сколько «успешно эвакуировано», сколько «получило помощь», но не важно, кем именно они являются и кто они друг другу. Так мир безразличия обретает своё онтологическое ядро: жизнь другого оказывается сразу внутри поля зрения и при этом за пределами подлинного признания, полностью доступной для регулирования и почти недоступной для удержания.

1.2.3. От bare life к «медиа-образу жертвы»: жизнь, присутствующая только как изображение. (частично есть в разделе о vivid images и traumatrope; нужны новые примеры и связка с экономикой внимания)

Переход от голой жизни к «медиа-образу жертвы» – один из ключевых механизмов мира безразличия. Голая жизнь в смысле Джорджо Агамбена – это жизнь, лишённая устойчивой формы и голоса, но помещённая в поле власти и управления. Медиа-образ жертвы – это следующая фигура: жизнь, присутствующая в мире других почти исключительно в виде изображения, сюжетного фрагмента, цифры или короткого рассказа, встроенного в экономику внимания.