Максим Привезенцев – Онтология безразличия и онтология удержания. Монография (страница 6)

Говорить об «онтологии безразличия» – значит рассматривать безразличие как структуру того, что вообще бывает видно, слышно и значимо. В этой структуре можно выделить три узла. Во-первых, режимы видимости. Биополитика и некровласть (политика смерти) показывают, что жизни изначально разделены по шкале видимости: одни жертвы становятся символами, другие растворяются в статистике, третьи вовсе не попадают в кадр. Медиа усиливают это разделение: одни конфликты превращаются в постоянные сюжеты, другие появляются на несколько дней и исчезают, третьи остаются «локальными» и как бы не касаются «мирового взгляда». Безразличие здесь не «выбор зрителя», а результат того, как распределена сама возможность увидеть.

Во-вторых, режимы управляемости. Современные общества устроены так, что жизнь других людей предстаёт как то, чем кто-то управляет: политические решения, гуманитарные операции, экономические меры, полицейские стратегии. Чужая уязвимость оказывается включена в язык рисков, допустимых потерь, «неизбежных последствий». В этой логике безразличие уже не выглядит скандалом: если чья-то гибель описана как «ценой безопасности», если чья-то нищета названа «неизбежным побочным эффектом реформ», то эмоциональный отклик кажется чем-то субъективным, а вот хладнокровный расчёт – рациональным. Онтология безразличия здесь – это онтология управляемого мира, где человеческая жизнь входит в расчёт как переменная, а не как то, что принципиально не подлежит такой обработке.

В-третьих, процессы «обезличивания» жизни. Фигура «голой жизни» (bare life – «обнажённая, лишённая формы жизнь»), введённая Джорджо Агамбеном, описывает ту ситуацию, когда человека можно защитить, задержать, изгнать или убить, не признавая за ним ни голоса, ни истории. К этому добавляется визуальная и цифровая обработка страдания: тела, лица, разрушенные дома превращаются в череду изображений, где каждая новая картина заслоняет предыдущую. Жизнь становится одновременно максимально видимой и максимально обезличенной: мы видим «как всех», а не «как этого». В такой конфигурации безразличие перестаёт быть личной аномалией: оно встроено в сам способ, которым мир предъявляет нам других – как изменяемые элементы потока, а не как тех, чья уникальность требует удержания.

Поэтому язык морального осуждения, хотя и необходим, оказывается здесь вторичным. Нельзя всерьёз требовать от человека удержания чужой боли, если тот мир, в который он погружён, систематически дробит, ускоряет и обезличивает эту боль, превращая её в управляемый ресурс и фон. Переход к онтологическому описанию безразличия нужен не для того, чтобы оправдать равнодушие, а для того, чтобы увидеть масштабы задачи: говорить о безразличии сегодня – значит говорить о режимах видимости, управляемости и обезличивания, которые определяют, кому вообще позволено быть неравнодушным и к кому. Только на этом фоне станет понятно, что именно должна означать онтология удержания и почему она не может сводиться к индивидуальной добродетели.

1.1.2. Связь с «банальностью зла» у Ханной Арендт: повседневная нормальность как условие радикального безразличия

Связь между безразличием и «банальностью зла» у Ханны Арендт позволяет увидеть, почему одних моральных обвинений здесь недостаточно. Арендт, наблюдая процесс Эйхмана и описывая его в книге «Эйхман в Иерусалиме. Отчёт о банальности зла», настаивала: перед нами не демоническое чудовище, а страшно нормальный человек, который «просто делал свою работу», не будучи ни фанатичным ненавистником, ни садистом. Ужас состоял именно в том, что чудовищные решения могли укорениться и осуществляться в пространстве повседневной нормальности – через привычные процедуры, служебные инструкции, карьерные ожидания.

В этом смысле «банальность зла» – это уже шаг в сторону онтологии безразличия. Зло оказывается не глубокой, исключительной порчей, а поверхностным, но вездесущим отсутствием мышления и способности поставить себя на место другого. Эйхман, по Арендт, не столько «решил быть злым», сколько никогда не решился думать, что он делает, и для кого. Его повседневная нормальность – аккуратность, бюрократическая добросовестность, стремление к карьерному росту – оказалась идеальной формой, в которой радикальное безразличие к судьбе миллионов людей могло существовать без внутреннего конфликта. Здесь безразличие уже не простая черта характера, а результат того, как устроен мир действий: разделение труда, обезличенные приказы, язык, превращающий людей в «единицы» и «проценты», пространство, где «так положено» важнее, чем «что со мной делает то, что я делаю с другими».

Современный мир, о котором идёт речь в этой монографии, радикализует этот мотив. Повседневная нормальность цифрового общества – работа с таблицами, потоками данных, кадрами новостей, «операциями» и «кампаниями» – строится так, что человек почти всегда имеет возможность сказать: «я лишь выполняю свою часть», «я просто потребляю информацию», «я ничего не решаю». Нормальность состоит в устойчивом разделении действий и последствий: те, кто запускают войны и экономические решения, скрыты за сложными цепочками, те, кто смотрят на страдание в экранах, привыкли к роли «наблюдателя без доступа к рычагам». В результате радикальное безразличие – способность жить рядом с систематической гибелью, нищетой, унижением, не позволяя им войти в собственное время и речь – становится не отклонением, а стандартной настройкой.

Отсюда – необходимость говорить об онтологии безразличия, а не только о её моральной стороне. «Банальность зла» у Арендт учит, что решающим условием оказывается не сила злого намерения, а устройство мира, в котором возможно массовое, глубоко вежливое, тщательно организованное не-мышление о других. Повседневная нормальность – это не просто фон; это сеть практик, языков и институтов, которые определяют, кого мы видим, как мы о нём слышим и насколько серьёзно обязаны к нему отнестись. Когда эта нормальность выстроена так, что страдание других людей почти всегда приходит к нам как «чужая новость», «рабочая задача» или «неизбежный побочный эффект», радикальное безразличие перестаёт быть индивидуальным падением и становится онтологическим режимом. Именно этот переход – от морального осуждения к описанию структуры повседневной нормальности – и делает Арендт одним из ключевых собеседников при разработке онтологии безразличия в данной монографии.

1.1.3. Визель: «опасности безразличия» (Perils of Indifference) как нравственном симптом более глубокой структурной установки

Для проекта метафизики удержания фигура Эли Визеля – не просто «свидетель Холокоста», а тот, кто предельно ясно дал нравственное имя тому, что в этой монографии будет описываться онтологически. Его формула «опасностей безразличия» – это концентрированное нравственное суждение о мире, где чужое страдание становится возможным и продолжает длиться именно потому, что окружающие выбирают не видеть, не помнить, не вмешиваться.

В выступлении «Опасности безразличия» (Perils of Indifference) Визель настаивает на нескольких тезисах, которые задают тон всему нашему проекту. Во-первых, безразличие для него опаснее ненависти: ненависть всё же признаёт другого, пусть как врага, а безразличие лишает его даже этого статуса, превращает в «никого», чья боль «не стоит внимания». Во-вторых, безразличие всегда помогает палачу, а не жертве: оно создаёт для зла комфортную среду – мир, в котором можно продолжать уничтожать, зная, что большинство будет «наблюдать». В-третьих, Визель связывает безразличие с забвением: забыть – значит согласиться на повторение, а память – это единственный щит, который ещё способен встать между прошлым злом и будущим. Уже в этих трёх мотивах видно, что безразличие для Визеля – нравственный диагноз устройству мира: оно не только портит «душу человека», но и формирует среду, в которой возможно продолжение зла.

Однако для нашей задачи важно сделать ещё один шаг. Визель говорит о безразличии как о нравственной катастрофе: человек, который знает о чужом страдании и ничего не делает, становится соучастником. В терминах первой монографии это complicity – соучастное участие через молчание, через отказ от свидетельства, через нейтралитет, который всегда «на стороне палача». Но сам масштаб «опасностей безразличия» у Визеля указывает на то, что перед нами не только моральный выбор, но и более глубокая структурная установка мира. Визель неоднократно возвращается к трём фигурам: палачи, жертвы и свидетели-наблюдатели. Именно этих третьих – тех, кто видит и молчит, – он считает центральной проблемой XX века. Это означает, что безразличие – не случайный сбой, а устойчивая позиция, для которой мир уже приготовил роль, язык, привычки.

С этой точки зрения «опасности безразличия» можно понять как нравственный симптом более глубокой онтологии безразличия. Визель фиксирует то, что в этой монографии будет описано развернуто: мир устроен так, что существование «свидетеля, который ничего не делает» не просто возможно, но систематически поддерживается. Этот свидетель живёт в конфигурации, где:

– страдание других приходит к нему в опосредованном виде – как сообщение, изображение, слух;