Максим Привезенцев – Онтология безразличия и онтология удержания. Монография (страница 5)

Понятие паузы в первой книге было тесно связано с удержанием. Пауза – это имя для того промежутка между шоком и ответом, в котором и возможно удержание: время, в котором субъект не бросается ни к немедленному действию, ни к немедленному бегству, ни к немедленной рационализации. Пауза не означает бездействия; она означает отказ от автоматизма. В этой паузе происходит различение: кто передо мной, что именно произошло, что значит то, что я увидел, что на самом деле от меня требуется. В условиях цифровой войны и экономики внимания эта фигура становится ещё более острой: мир требует мгновенных реакций, а удержание настаивает на необходимости промежутка, в котором мы успеваем увидеть другого не только как «новость». В этой монографии пауза будет рассматриваться как-то минимальное онтологическое условие, без которого никакая политика удержания невозможна: без неё любой порыв к справедливости легко превращается в управляемую вспышку аффекта.

Практический разум – phronesis – вводился в первой монографии как классическое имя для способности ориентироваться в единичных, не сводимых к правилу ситуациях. В аристотелевском смысле phronesis – это не знание универсальных истин и не техническое умение, а мудрость, которая соединяет общие принципы с конкретными обстоятельствами так, что возможно «правильное действие в этот раз, здесь и сейчас». В контексте метафизики удержания phronesis описывала способность субъекта выдерживать напряжение между знанием и неведением, между невозможностью «закрыть» травму и невозможностью вообще жить без каких-то решений. Это та способность, которая позволяет удерживать чужую боль, не разрушаясь и не выдавая её за уже понятую. В данной книге phronesis переносится на уровень политико-медийных ситуаций: речь пойдёт о том, возможно ли сегодня такое практическое разумение, которое не подменяет удержание либо пустой моральной риторикой, либо технократическим управлением вниманием и риском.

Наконец, понятие faculty of indifference – «факультет безразличия» – возникло в предыдущей работе как полемический образ для обозначения той скрытой «подготовки», которую современный мир осуществляет с нами. Речь шла о том, что человек XXI века обучен переносимости чужой боли: его учат не тому, как откликаться, а тому, как продолжать жить, не слишком задумываясь о том, что он видит и знает. Идея «факультета безразличия» указывала на структурную, почти институциональную подготовку: медиа, политический язык, экономия внимания, даже некоторые гуманитарные дискурсы формируют способность «не пускать в себя» чужое страдание, не испытывая при этом явной вины. В первой монографии это понятие служило, прежде всего, для критики: чтобы показать, что безразличие – не просто слабость, а результат определённого обучения.

В этой книге «факультет безразличия» становится одним из ключевых мостов к политике и медиа. Теперь речь пойдёт не только о метафорическом факультете, но и о реальных институциях, практиках, форматах, которые закрепляют онтологию безразличия: от новостных сценариев до алгоритмов внимания, от привычек речи до профессиональных норм в журналистике и гуманитарной помощи. Одновременно будет намечаться противоположная фигура – «факультет удержания»: возможный набор дисциплин, практик и форм жизни, которые могли бы учить не только переносимости, но и способности выдерживать чужую уязвимость без ухода в защитное онемение.

Эти четыре понятия – удержание, пауза, phronesis и faculty of indifference – и составляют «семенной словарь», который монография переносит из первой книги в новую область. Они позволяют говорить о безразличии и удержании не только как о моральных качествах, но как о разных способах существования в мире: о разных онтологиях времени, внимания, речи, институтов и медиа.

3.3. Переход к монографии «Онтология безразличия и онтология удержания»: от субъекта к устройству мира, медиа и институтов

Первая монография проекта описывала удержание прежде всего как внутреннюю фигуру субъекта: как устроен человек, который не растворяется в онтологии безразличия, а выдерживает чужую уязвимость в себе. Там были тщательно проработаны пауза, свидетельство, формы молчания и соучастия, практический разум и фигура свидетеля, но мир, в котором этот субъект живёт, оставался в значительной степени фоном. Вторая монография начинается именно с того, что этот фон перестаёт быть нейтральным: оказывается, что от устройства мира, медиа и институтов зависит, возможен ли вообще субъект удержания.

Переход от первой книги ко второй можно описать как движение от «внутренней онтологии» к «онтологии окружения». Внутренняя онтология являет собой онтологию промежутка: как субъект переживает время между шоком и ответом, как он решается говорить или молчать, как он выдерживает неразрешённое, не скатываясь ни в безразличие, ни в разрушительное слияние с чужой болью. Онтология окружения задаёт другой круг вопросов:

– как устроены медиа, которые определяют, что именно субъект видит, с какой скоростью и в каком формате ему предъявляют чужое страдание;

– как устроена биополитика, распределяющая жизнь и смерть, видимость и невидимость;

– какие институты памяти, правосудия, образования, гуманитарной помощи удерживают или, напротив, размывают опыт травмы и свидетельства.

Если в первой монографии субъект удержания ещё мог быть мыслен как редкая, но в принципе автономная фигура, то опыт последних десятилетий показывает: автономии здесь меньше, чем казалось. Человек, который попадает в поток цифровой войны, экономики внимания и визуальной биополитики, не просто «выбирает», удерживать ему чужую боль или нет. Его внимание заранее распределяется, его способность выдерживать ограничена темпом и плотностью изображений, его язык заражён готовыми формулами, а его молчание и речь вплетены в институциональные сценарии. Переход ко второй монографии означает признание: без анализа этих внешних условий разговор об удержании остаётся абстрактной этикой, не видящей собственных предпосылок.

Поэтому эта книга сознательно смещает фокус: субъект остаётся важен, но он больше не рассматривается в отрыве от мира. Субъект удержания теперь мыслится как узел пересечения нескольких структур:

– медиа, которые делают его свидетелем войн и катастроф в режиме постоянного присутствия («цифровая война» – так в книге обозначается новый способ связи войны и общества);

– биополитики, которая определяет, чьи жизни и смерти вообще попадают в поле видимости и сочувствия;

– институтов памяти, права, медицины, гуманитарной помощи, которые закрепляют одни формы свидетельства и вытесняют другие.

В этом сдвиге становится понятно, почему сама логика проекта требует второй книги. Первая монография описала, что значит удерживать на уровне личной жизни, внутреннего времени и речи. Но если мир устроен так, что он систематически производит усталость от сострадания, расщепляет связь между видимостью и действием, превращает свидетельство в поток, а память – в архив, не поддерживаемый живыми практиками, тогда этически и онтологически недостаточно говорить только о субъекте. Нужен переход к анализу того, как сами структуры мира – медийные, политические, экономические, институциональные – либо закрепляют онтологию безразличия, либо открывают возможность онтологии удержания.

Именно здесь «Метафизика удержания: онтология промежутка» и «Онтология безразличия и онтология удержания» складываются в единую линию. Первая книга отвечает за внутреннюю грамматику удержания: как устроен промежуток, пауза, молчание, как работает практический разум; что значит быть свидетелем и не превращать чужую боль в собственный капитал. Вторая книга берёт эту грамматику и проверяет её в поле: в столкновении с цифровой войной, визуальной биополитикой, экономикой внимания, институтами памяти и правосудия. Переход «от субъекта к устройству мира» в этом смысле не отменяет исходной метафизики удержания, а делает её честной: удерживать – значит не только работать с собой, но и вмешиваться в те формы мира, которые делают безразличие привычным, а удержание – редким исключением.

Часть I. Картина мира безразличия

Глава 1. Безразличие как онтология, а не просто мораль

1.1. От морального осуждения к онтологическому описанию

1.1.1. Почему говорить об онтологии безразличия: режимы видимости, управляемости, «обезличивания» жизни

О безразличии обычно говорят языком морали: осуждают, стыдят, призывают «проснуться» и «не оставаться равнодушным». Такой язык важен, но он скрывает другую, более трудную мысль: безразличие сегодня стало не только чертой характера, но и способом устроения мира – режимом видимости, управляемости и «обезличивания» жизни. Чтобы говорить о нём всерьёз, недостаточно спрашивать, «почему люди ничего не делают»; нужно понять, как именно мир делает возможным и даже разумным то, что люди ничего не делают, видя слишком много.

Когда Эли Визель говорит об «опасностях безразличия», он описывает не просто внутреннее остывание, а момент, когда человек перестаёт видеть в другом адресата ответственности. Безразличный – не тот, у кого «нет чувств», а тот, для кого другой больше не выступает как лицо, как конкретная жизнь: он скользит по поверхности чужой боли, как по равномерному фону. Ханна Арендт, анализируя «банальность зла», показывает, что подобное состояние прорастает из определённого способа видеть и мыслить мир: когда события воспринимаются как «ход вещей», решения – как «административная необходимость», а судьба других – как побочный эффект процедуры. В этих интуициях уже намечается переход от морали к онтологии: речь идёт не о том, «какой человек внутри», а о том, в каком мире он живёт и как этот мир делает чужую жизнь чем-то доступным для безразличного прохождения.