Максим Привезенцев – Онтология безразличия и онтология удержания. Монография (страница 10)

– краткий аффект («как ужасно») на уровне мгновенного внимания;

– и глубокое, но почти безболезненное убеждение, что «так устроен мир», что «ничего не поделаешь» и что личный отклик почти ничего не меняет.

В терминах метафизики удержания это и есть структурный эффект безразличия. Мир, в котором жизнь других постоянно присутствует в виде цифр и изображений, но почти никогда не входит в устойчивые формы ответственности и памяти, формирует субъект, для которого чужая боль становится чем-то привычным и в этом смысле терпимым. Удержание – способность позволить чужому страданию задержаться в собственной речи и времени – оказывается не только внутренним усилием, но и формой сопротивления этим режимам: попыткой не соглашаться с тем, что биовласть и медиа предлагают считать «естественным пределом» нашего внимания и сострадания.

1.4.2. Переход от индивидуальной «черствости» к системной экономии чувств

Переход от разговоров об индивидуальной «черствости» к пониманию системной экономии чувств – один из главных поворотов, который предлагает эта книга. Безразличие перестаёт быть исключительно моральной характеристикой отдельного человека и оказывается результатом определённого устройства мира, в котором чувства распределяются, расходуются и берегутся так же, как время, деньги или внимание.

В языке поздней модерности всё чаще говорят о «экономике эмоций» и «эмоциональном капитализме». Исследовательницы вроде Сары Ахмед и Евы Иллуз показывают: чувства – не только внутренние переживания, но и ресурсы, которые циркулируют, накапливаются, вкладываются и истощаются в социальных отношениях, медиа и политике. Иначе говоря, общество задаёт не только то, что надо думать, но и то, сколько мы «можем себе позволить» чувствовать – в семье, на работе, в политике, в отношении чужого страдания. В этой рамке индивидуальная черствость оказывается не просто личным дефектом, а возможной адаптивной стратегией в мире, где чувства постоянно востребованы, а их избыток грозит выгоранием.

Медиа и биовласть играют в формировании такой экономии чувств особую роль. Исследования «усталости от сострадания» показывают, что постоянное присутствие чужой боли в новостях и социальных сетях ведёт не к росту эмпатии, а к эмоциональному истощению и избеганию информации. Один из опросов российских пользователей интернета в первые месяцы пандемии фиксирует резкий рост усталости и раздражения и прямую связь этих состояний с намеренным уходом от новостей: люди сознательно «обрезают» поток, потому что не выдерживают постоянной драматизации. Этот уход не обязательно означает равнодушие в моральном смысле; скорее, это попытка спасти остатки чувств – не позволить им быть бесконечно эксплуатируемыми. Но с точки зрения общей конфигурации мира результат тот же: чужая боль остаётся без удержания.

Экономия чувств проявляется в том, как распределяется наше сочувствие. В условиях постоянного информационного давления люди вынуждены выбирать: кому сочувствовать «по-настоящему», а кого оставить в статусе далёкой статистики. Медиа, в свою очередь, подстраиваются под эту селективность, предлагая форматы, рассчитанные на краткий, но сильный отклик: персональные истории вместо сухих цифр, драматические кадры вместо сложных объяснений. Однако такая дозированная подача сама закрепляет экономию чувств: мы привыкаем к тому, что «настоящего» сочувствия хватит только на несколько сюжетов; всё остальное можно и нужно воспринимать в более «холодном» режиме.

В этой ситуации индивидуальная черствость всё меньше выглядит «отклонением». Человек, который отстраняется от бесконечного потока чужой боли, может переживать это как защиту и даже как обязанность перед собой и близкими: нельзя «пропустить через себя всё», значит, надо закрываться. Социальные и медийные практики подкрепляют такую позицию: одни чувства поощряются и востребованы (возмущение, краткая «вспышка» солидарности, эмоциональная вовлечённость в ближайшие конфликты), другие – устойчивое, длительное удержание чужой боли – оказываются слишком дорогими и потому редкими. В терминах этой монографии можно сказать: мир предлагает нам чувства в розницу и краткосрочными пакетами, а проект удержания требует «оптовой» и длительной вложенности, которую такая экономика чувств почти не поддерживает.

Понимание безразличия как структурного эффекта экономии чувств не отменяет личной ответственности, но меняет её масштаб. Нельзя всерьёз говорить человеку: «ты бездушен», не замечая, что он живёт в среде, где от него ежедневно требуют эмоциональных реакций – от рекламы до политических призывов, – и почти не дают пространства для тихого, неконвертируемого в действие и капитал переживания. Задача этой книги – показать, что переход от индивидуальной черствости к системной экономии чувств означает смену уровня анализа: говорить о безразличии сегодня – значит описывать те формы биовласти, медиа и капитализма, которые делают чувства управляемым ресурсом и тем самым структурно подталкивают нас к тому, чтобы беречь себя за счёт других.

1.4.3. Предварительный вывод: безразличие как фундаментальный способ организации мира, а не аномалия характера

Безразличие в той картине мира, которая вырисовывается к концу первой главы, перестаёт быть исключением и всё меньше похоже на «дефект характера». Оно выступает как фундаментальный способ организации современного мира: как результат того, как устроены власть над жизнью и смертью, медийные формы видимости и невидимости, экономия внимания и чувств.

Во-первых, биовласть и некровласть задают такие рамки, в которых жизнь других людей изначально мыслится как управляемый ресурс. Биовласть работает с популяциями, нормами и рисками, включая в расчёт допустимую долю страдания и преждевременной смерти как «цену» безопасности или экономического роста. Некровласть идёт дальше, обозначая зоны и группы, чья гибель заранее допущена и чья жизнь превращена в «жизнь на краю» – в мирах-смерти, где умереть слишком рано почти так же естественно, как дышать. В таком мире равнодушие к судьбе одних уже не выглядит моральной аномалией: оно встроено в саму логику разделения «защищаемых» и «расходуемых» жизней.

Во-вторых, медиа и экономика внимания превращают чужую боль в постоянный, но управляемый фон. Цифровые форматы войны, катастроф и кризисов обеспечивают беспрерывное присутствие страдания в нашей повседневности, но в форме быстрых, ярких, взаимозаменяемых сюжетов. Исследования медийного сострадания и «усталости от сострадания» показывают, что в таких условиях естественной реакцией становится не нарастающая эмпатия, а истощённость и защитное отстранение: человек учится дозировать чувства и внимание, чтобы вообще сохранить способность жить и работать. Это отстранение не всегда переживается как гордое «мне всё равно»; чаще – как вынужденное «я не могу пропустить через себя всё», но именно в таком виде оно постепенно нормализуется и превращается в привычный режим.

В-третьих, описанная в предыдущем пункте экономия чувств закрепляет безразличие на уровне коллективных ожиданий. Общество, где эмоции стали ресурсом – от политической мобилизации до маркетинга, – фактически предъявляет к человеку двоякое требование: с одной стороны, он должен быть постоянно «включён» эмоционально, с другой – не должен позволять чужой боли слишком глубоко нарушать свою жизнь. В такой конфигурации устойчивое, длительное удержание чужой уязвимости воспринимается как нечто почти непрактичное, «слишком тяжёлое», «слишком затратное». Напротив, умеренная, дозированная черствость превращается в рациональную стратегию и даже в негласную норму: умение «не принимать близко к сердцу» систематически поощряется как условие профессиональной и личной состоятельности.

Из этого и вытекает предварительный вывод, который закрепляет первая глава. Если принять всерьёз линию от Визеля (опасности безразличия) через Арендт (банальность зла) к биовласти, некровласти и визуальной некровласти, становится трудно удерживать привычное объяснение: «люди просто ожесточились». Гораздо точнее сказать, что люди живут в мире, где безразличие к чужой боли заранее встроено в устройство институтов, языка, медиа, статистики, в распределение видимости и в экономию чувств. Безразличие в этом смысле – не случайная трещина на поверхности морального характера, а сам материал, из которого отливается форма нашего совместного мира: способ, которым этот мир распределяет внимание, заботу, память и забвение.

Именно поэтому проект онтологии удержания не может ограничиться призывами «быть добрее» или «не проходить мимо». Если безразличие – фундаментальный способ организации мира, то удержание должно мыслиться не только как личная добродетель, но как альтернативная конфигурация видимости, власти и чувств: иная онтология, в которой чужая боль не превращается автоматически в управляемый фон и взаимозаменяемый медийный сюжет.

Глава 2. Экономика внимания как инфраструктура безразличия

2.1. Понятие «экономики внимания»

2.1.1. Внимание как дефицитный ресурс: от Герберта Саймона к Георгу Франку

Экономика внимания начинается с простой, но радикальной перемены точки зрения: в мире, где информации становится всё больше, дефицитным ресурсом оказывается уже не сообщение, а взгляд, который способен это сообщение выдержать. Внимание – не «фон» сознания, а то, чего хронически не хватает и что приходится распределять, как распределяют время, деньги или силы.