Максим Привезенцев – Генеалогия удержания – от апофатики к метафизике промежутка. Монография (страница 29)

2.4.3. Травма и навязанное молчание: пределы духовной практики апофатики

Теперь мы должны обратиться к самому болезненному свидетельству краха апофатики – к её встрече с травмой и навязанным молчанием.

Апофатика предполагает, что молчание – это результат выбора, результат духовного пути, результат восхождения к Божественному. Молчание в апофатике – это добровольное молчание, молчание, которое я выбираю, потому что я выбираю путь удержания промежутка.

Но XX век, XX век концентрационных лагерей, пыток, массовых убийств, показывает, что существует совершенно другое молчание – молчание, которое навязано, молчание боли, молчание, которое является результатом травмы.

Апофатика оказывается беспомощной перед этим молчанием, потому что апофатика создана для встречи с трансцендентным, а травма – это встреча с абсолютным имманентным, встреча с болью, которая не имеет смысла, встреча с темнотой, которая не является мраком Божественного.

I. Два молчания: добровольное и навязанное

Мы должны различить два типа молчания, которые апофатика систематически путала.

Добровольное молчание (апофатическое молчание): это молчание монаха, который молчит перед Божественным. Монах молчит, потому что слова не могут выразить встречу с трансцендентным. Молчание здесь – это форма слушания, форма открытости, форма смирения.

В добровольном молчании есть свобода. Монах может говорить, если захочет. Монах выбирает молчание. И именно потому, что молчание – это выбор, оно имеет смысл, оно открывает встречу с трансцендентным.

Навязанное молчание (травматическое молчание): это молчание жертвы, которая не может говорить. Жертва пытки молчит потому, что язык отнял у неё боль. Жертва нацистского режима молчит потому, что слова её убили, потому что свидетельствовать значит пережить ещё раз травму.

В навязанном молчании нет свободы. Жертва не может говорить, даже если хочет. И даже если жертва найдёт слова, эти слова всегда будут неадекватны, всегда будут недостаточны для выражения опыта.

Критическое наблюдение: апофатика, изучая молчание монаха, создала философию молчания, которая может быть приложена к молчанию жертвы.

Апофатика говорит: молчание охраняет встречу с трансцендентным. Жертва может подумать: значит, моё молчание охраняет встречу с.… чем? С Богом, который позволил мне пытать? Со смыслом моей боли?

Апофатика, которая выявляет молчание как добродетель, может стать оправданием молчания жертвы, оправданием её неспособности или её страха говорить.

II. Травма как разрыв апофатической логики

Травма имеет специфическую структуру, которая разрушает апофатическую логику.

В апофатике есть градация молчания. Молчание монаха начинает быть молчанием перед Божественным, но это молчание содержит в себе ожидание встречи, содержит надежду на встречу, содержит смысл.

Молчание монаха – это молчание, полное смысла, полное потенциала встречи.

Но молчание жертвы травмы – это молчание без смысла, молчание, которое не открывает встречу, которое закрывает встречу.

Жертва молчит потому, что она не может говорить. Её молчание – это не выбор, это навязанность. Её молчание – это отсутствие слова, отсутствие голоса, отсутствие субъектности.

Онтологический смысл: травма показывает, что молчание может быть не только охраной встречи, но и уничтожением возможности встречи.

Апофатика видит молчание как защиту промежутка. Но травма показывает, что молчание может быть уничтожением промежутка, уничтожением способности Другого ответить мне, уничтожением способности субъекта говорить.

III. XX век и парадокс невысказываемости травмы

В XX веке произошли события, которые создали парадокс: события, которые необходимо высказать, но которые невозможно полностью выразить.

Холокост – это парадигматический пример этого парадокса.

Холокост требует свидетельствования. Те, кто пережили Холокост, чувствуют ответственность говорить, передавать, свидетельствовать для потомков.

Но Холокост – это событие, которое превосходит язык. Невозможно полностью выразить, что значит видеть смерть, видеть уничтожение миллионов, видеть абсолютное зло.

Выжившие в Холокосте говорят об этом парадоксе: необходимость говорить сталкивается с невозможностью говорить.

Здесь апофатика может показаться спасением. Апофатика говорит: есть не высказываемое, есть то, что не может быть полностью выражено. Может быть, молчание перед Холокостом – это апофатическое молчание?

Но это было бы ошибкой. Молчание перед Холокостом – это не молчание перед Божественным. Это молчание – это поражение языка перед абсолютным злом.

И апофатика, если она позволяет молчать перед Холокостом, становится сообщницей забывчивости, становится способом избежать необходимого свидетельствования.

IV. Эли Визель и парадокс выжившего: нужно говорить, невозможно говорить

Эли Визель, выживший в Холокосте, создаёт литературу, которая сталкивается с этим парадоксом напрямую.

Визель пишет: молчание необходимо. Молчание выжившего охраняет святость событий, охраняет достоинство мёртвых. Невозможно говорить о Холокосте, как если бы это был обычный исторический событие.

Но Визель также пишет. Визель создаёт «Ночь» – произведение, в котором молчание становится видимо, становится структурой текста. Визель пишет молчание.

Это не апофатическое молчание. Это молчание, которое содержит боль, молчание, которое не охраняет встречу с трансцендентным, а свидетельствует об отсутствии встречи, об отсутствии Бога, об отсутствии смысла.

Визель показывает, что выживший должен преломить молчание, должен найти слова, но слова, которые содержат молчание, слова, которые не притворяются, что они адекватны, слова, которые открыты невысказанному.

Это – совсем другое молчание, чем апофатическое молчание. Это молчание внутри речи, молчание, которое я вынужден разбивать, чтобы свидетельствовать.

V. Апофатика как порог травмы: когда молчание становится невыносимым

Здесь мы видим критический пункт, в котором апофатика достигает своего предела.

Апофатика может быть практикуемой, пока молчание остаётся волюнтарным, пока я выбираю молчание, потому что я верую в смысл молчания.

Но в момент, когда молчание становится травматическим, в момент, когда молчание – это результат боли, разрушения, уничтожения смысла, апофатика больше не может держать эту ситуацию.

Апофатика предполагает, что молчание имеет смысл, что молчание охраняет встречу. Но травматическое молчание показывает, что молчание может быть бессмыслицей, может быть результатом уничтожения смысла.

В XX веке апофатика сталкивается с травмой и понимает, что её логика недостаточна.

VI. Психоанализ травмы и апофатика: несовместимые логики

Психоанализ XX века (Фрейд, Лакан и позже психология травмы) развивает совершенно другую логику молчания.

Психоанализ говорит: молчание может быть защитным механизмом, молчание может быть вытеснением травмы, молчание может быть блокировкой доступа к невыносимому опыту.

Психоанализ не видит молчание как добродетель. Психоанализ видит молчание как симптом, как проблему, которую нужно решить.

Психоанализ требует говорения, требует артикуляции травмы, требует введения травмы в речь, чтобы она могла быть переработана, интегрирована, пережита.

Здесь психоанализ и апофатика находятся в прямом конфликте. Апофатика требует молчания, психоанализ требует речи.

Критическое наблюдение: XX век видит, как психоанализ постепенно побеждает апофатику в культуре.

В XX веке культура всё больше требует не молчания, а высказывания, не аскезы, а анализа, не духовного пути, а психологической работы.

Это потому, что XX век – это век травмы. XX век требует не уходов из мира, а встречи с миром, встречи с его болью, встречи с его невысказанным.

VII. Навязанное молчание как политический инструмент: апофатика и репрессия

Мы уже говорили о том, что коллективное молчание может быть инструментом репрессии. Но здесь мы должны быть более конкретны.

Тоталитарные режимы (сталинский, нацистский) требуют молчания. Режим запрещает речь, запрещает критику, запрещает рассказывать о репрессиях.

Режим создаёт климат страха, в котором любое слово может быть доносом, в котором молчание становится единственным способом выжить.

В этом контексте апофатическое восхваление молчания может быть опасно. Апофатика, которая говорит, что молчание – это путь к Божественному, может быть интерпретирована как оправдание политического молчания.

И действительно, мы видели, как некоторые апофатики XX века (например, часть русской интеллигенции) использовали апофатическую философию как способ оправдать отход из политики, как способ отказаться от требования высказываться против репрессий.

VIII. Виктимность апофатики: когда жертва вынуждена быть апофатиком

Здесь мы видим самый болезненный парадокс: в системе репрессии жертва вынуждена быть апофатиком, вынуждена молчать, вынуждена отказаться от речи, вынуждена уходить во внутренний мир.

Жертва советской системы молчит не потому, что она выбрала апофатический путь. Жертва молчит потому, что система её заставляет. Но апофатика может придать её молчанию смысл, может сказать: ты молчишь перед Божественным, ты совершаешь аскезу.

Апофатика, которая должна была быть освобождением, становится оправданием несвободы.