Максим Привезенцев – Генеалогия удержания – от апофатики к метафизике промежутка. Монография (страница 28)

Тогда молчание становится принуждением, молчание становится идеологией.

Это то, что мы видели в XX веке в тоталитарных режимах. Режим требует молчания. Режим запрещает речь, запрещает возмущение, запрещает возражение. Режим устанавливает коллективное молчание через террор.

Это молчание не имеет ничего общего с апофатическим молчанием. Это молчание – это смерть слова, это смерть субъектности.

Но проблема в том, что апофатика не может различить между личным молчанием (аскезой) и коллективным молчанием (репрессией).

Апофатика исходит из предположения, что молчание – это всегда благо, потому что молчание охраняет встречу с трансцендентным.

Но коллективное молчание может быть злом, может быть захватом, может быть отрицанием голоса тех, кого система хочет подчинить.

Онтологический смысл: апофатика не может говорить о политике молчания, о политике удержания промежутка в общественном пространстве.

Апофатика остаётся в сфере духовной, личной. В момент, когда промежуток становится общественным вопросом, апофатика оказывается беспомощной.

III. Проблема трансляции: почему апофатический опыт невозможно передать коллективно

Апофатический опыт – это личный опыт встречи с не высказываемым, личный опыт восхождения в Божественное.

Этот опыт по определению не может быть полностью передан другому. Я могу рассказать о моём опыте, я могу дать инструкции для того, чтобы другой прошёл похожий путь, но сам опыт остаётся моим личным.

В традиционных культурах эта личная непередаваемость компенсировалась общей верой, общей традицией, общей практикой.

Все верили в Бога. Все читали те же тексты. Все совершали те же обряды. Внутри этого общего поля каждый совершал свой личный апофатический путь.

Но XX век разрушает эту общую платформу. Вера распадается. Традиция теряет силу. Теперь апофатический опыт одного человека (например, Флоренского или Лосева) остаётся абсолютно одиночным.

Никто не может следовать его пути, потому что пути больше нет. Никто не может разделять его веру, потому что вера исчезла. Апофатический опыт становится личным достоянием, которое невозможно передать.

Критическое наблюдение: в XX веке апофатика становится отдельным голосом против времени, но голосом, который не может собрать сообщество, который не может масштабироваться.

Флоренский пишет о символе, но его письма так и остаются письмами, они не становятся коллективной практикой.

Лосев создаёт философию символа, но в условиях советского материализма его философия остаётся подчас скрытой, её невозможно жить открыто, её невозможно делить с другими.

IV. Аскеза в миру: утопизм апофатики перед лицом современности

Апофатическая традиция предусматривала уход из мира. Монах уходит в пустыню, уходит в монастырь, уходит из социальной жизни.

Это нормально, пока мир оставляет место для такого ухода. Но XX век – это век, в который уход из мира становится невозможным.

Советская система требует участия всех. Монаха всё равно мобилизуют, включают в систему, заставляют действовать.

Глобальная капиталистическая система требует участия всех. Даже если ты не хочешь работать, ты работаешь – через потребление, через данные, через твоё присутствие в сети.

В этом контексте апофатическая идея ухода из мира становится утопией. Её нельзя реализовать.

Апофатик XX века вынужден оставаться в миру, но апофатика не учит, как остаться в миру, как быть апофатиком в системе.

Апофатика учит отрицанию мира, отказу от мира. Но отказ от мира невозможен, если мир тебя удерживает.

V. Молчание в толпе: парадокс современного апофатицизма

Представим себе апофатика XX века, который хочет молчать перед Божественным, хочет совершать аскезу.

Но апофатик живёт в городе. Вокруг него – шум машин, крики политических лозунгов, реклама, информационный поток.

Апофатик может закрыть уши, но он не может закрыть миру. Апофатик может молчать во рту, но информация входит в его мозг.

Молчание в толпе – это не молчание перед Бог. Молчание в толпе – это попытка не слышать крик толпы.

Это молчание имеет совсем другой смысл. Это молчание – это сопротивление, это защита от захвата, это граница, которую апофатик проводит между собой и системой.

Но апофатика не разработала этику такого молчания. Апофатика не знает, как молчать в толпе, как удерживать промежуток в условиях постоянного шума и требования речи.

VI. Поколенческий разрыв: почему апофатика не может быть передана следующему поколению

В Средние века апофатическая традиция передавалась от учителя к ученику, от монаха к послушнику, от жизни монастыря к жизни монастыря.

Но это было возможно потому, что форма жизни оставалась той же. Каждый новый ученик входил в ту же систему отречения, видел того же Бога, молился теми же молитвами.

В XX веке этот поколенческий разрыв окончателен. Флоренский пишет, но его сын не верует в то, во что верует Флоренский. Лосев создаёт философию символа, но его книги запрещаются, изгоняются.

Традиция разрывается не потому, что она плохая, а потому, что мир изменился.

Новое поколение живёт в совершенно другом мире. Для них Бог – это спорный вопрос, апофатическое молчание – это непонятная архаика, монастырь – это музей.

Апофатика не может быть адаптирована для нового мира, потому что апофатика по определению враждебна адаптации. Апофатика требует отрицания мира, а новый мир требует переговоров, диалога, встречи.

VII. Солидарность против молчания: политическое ограничение апофатики

XX век показывает, что молчание может быть предательством. Молчание перед лицом зла может означать согласие со злом.

В концентрационном лагере апофатическое молчание невозможно. В лагере человек должен кричать, должен свидетельствовать, должен говорить о жестокости.

Апофатика требует молчания перед Божественным. Но XX век требует говорения против зла.

Это – противоречие между апофатикой и требованиями современности.

Более того: то коллективное молчание, которое апофатика не может различить от индивидуального молчания, часто работает во благо системе, во благо угнетения.

Система требует молчания. Система запрещает говорение, крики, протест. И апофатика с её культивированием молчания становится инструментом подчинения, даже если это не осознаётся апофатиком.

Критическое наблюдение: апофатика оказывается политически уязвимой в условиях массового общества.

Молчание апофатика может быть использовано системой как согласие, как сотрудничество, как позиция, выгодная репрессивному режиму.

VIII. Мудрость апофатики и её изоляция в XX веке

Это не означает, что апофатика неправа. Апофатика глубока и верна в том, что касается встречи с трансцендентным, в защите не высказываемого, в утверждении того, что язык имеет границы.

Но апофатика остаётся изолированной мудростью, мудростью для немногих, мудростью, которая не может быть социализирована, которая не может стать коллективной практикой.

В XX веке апофатическая мудрость остаётся голосом в пустыне, голосом, который слышат только те, кто способен слушать, голосом, который не может изменить курс истории.

IX. Необходимость коллективной логики удержания: выход из апофатики

Крах апофатики в XX веке связан именно с этим: апофатика была техникой индивидуального удержания промежутка, но современность требует коллективного удержания.

Это означает, что нам нужна логика удержания, которая может быть практикована многими, которая может быть передана, которая может масштабироваться.

Эта логика не может быть апофатической, потому что апофатика по определению индивидуальна, по определению основана на молчании, по определению невыразима.

Новая логика должна быть способна к речи, к передаче, к коллективизации. Эта логика – это то, что мы называем метафизикой промежутка.

X. Вывод: апофатика как предпосылка метафизики промежутка

Индивидуализм апофатической аскезы и невозможность коллективного молчания – это второе ясное свидетельство краха апофатики как способа ориентации в современном мире.

Апофатика была величественной архитектурой удержания, но эта архитектура была построена для одного, для аскета, для монаха, для мистика, ищущего встречи с Божественным.

Апофатика не была построена для масс, для истории, для политики, для коллективного человечества.

Это не критика апофатики. Это – признание её границ, признание того, что апофатика нуждается в дополнении, в развитии, в трансформации.

Метафизика промежутка – это попытка создать логику удержания, которая может быть коллективной, которая может быть политической, которая может работать в условиях потери трансцендентного.

Но эта метафизика рождается из апофатики, из воспоминания об апофатике, из попытки сохранить мудрость апофатики внутри новой логики.