Максим Привезенцев – Генеалогия удержания – от апофатики к метафизике промежутка. Монография (страница 26)

Дада и сюрреализм, напротив, выходят за пределы логики вообще, они отрицают возможность удержания двойственности через символ.

Лосев видит в этом распаде модернистского искусства признак духовного кризиса.

Когда искусство теряет способность удерживать двойственность, оно теряет связь с реальностью. Искусство становится либо пропагандой (один полюс раскола – коммунизм), либо отрешённой абстракцией.

VII. Символ и идеология: двойственность как защита от идеологического захвата

Лосев развивает политически острую идею о том, что идеология работает через отрицание двойственности.

Идеология требует, чтобы реальность была одномерна, чтобы было ясно: добро и зло, враг и союзник, истина и ложь.

Идеология работает через редукцию: она либо идеализирует реальность (объявляя революцию спасением), либо материализует её (объявляя революцию всего лишь экономическим процессом).

Идеология отрицает двойственность. Она требует либо полной веры, либо полного отрицания.

Символ, напротив, сохраняет критическую дистанцию через двойственность.

Символ говорит: идеал и реальность не совпадают, но они связаны. Мы должны быть верны идеалу, но мы должны видеть его отличие от реальности.

Символ позволяет участвовать в идеале, не впадая в идеологический фанатизм.

Критическое наблюдение: символическое удержание двойственности – это защита от идеологии.

Когда символическое удержание разрушается, когда реальность редуцируется на один полюс, возникает идеология.

VIII. Современное значение: символическое удержание в мире расколотой информации

Что означает лосевское учение о символическом удержании двойственности для нашей эпохи?

Это означает, что мы живём в момент, когда двойственность становится настолько острой, что символическое её удержание кажется невозможным.

С одной стороны, мир цифры (данные, информация, алгоритмы). С другой стороны, мир живого (тело, чувство, смерть).

Система требует редукции живого на данные. Система требует, чтобы я был полностью известен, полностью информирован.

Но символическое удержание говорит: живое и цифровое не синтезируются. Они остаются двойственностью.

Я должен участвовать в цифровом мире, но я должен удерживать резерв – часть себя, которая остаётся невидимой, неизвестной, живой.

Это не возврат к традиции (что было бы наивным). Это – сознательное удержание двойственности, осознание раскола и отказ от его редукции.

IX. Символ как промежуток, удерживающий двойственность

Мы можем теперь увидеть, что промежуток и двойственность связаны.

Промежуток – это пространство, в котором противоположности встречаются без синтеза. Символ – это форма жизни в промежутке.

В промежутке между материальным и духовным (как в иконе) живёт молящийся, живёт символическое сознание.

В промежутке между идеалом и реальностью живёт историческое существо, держащееся за идеал, но трезво видящее реальность.

В промежутке между цифровым и живым живёт современный человек, участвуя в цифровом миру, но удерживая живое в себе.

X. Вывод: символическое удержание как спасение от редукции

Лосев через анализ символического удержания двойственности показывает, что метафизика удержания – это не просто логическая или онтологическая позиция.

Это – экзистенциальная необходимость, способ остаться человеком в мире, требующем редукции.

Символ удерживает двойственность не потому, что это логически правильно (логика требует избежать противоречия).

Символ удерживает двойственность потому, что в символе происходит встреча реальностей, которые не могут быть редуцированы.

В эпоху, когда требуется полная редукция (на данные, на идеологию, на материальный интерес), символическое удержание становится актом свободы и сопротивления.

Удерживать символ – это значит удерживать полноту мира, отказывая в его расчленении на враждебные части.

Это – не утопия, не мечта о единстве. Это – трезвое, сознательное удержание раскола внутри самой жизни, в промежутке между полюсами, в пространстве символа.

2.4. Крах апофатики

2.4.1. Трансцендентный предел: неспособность мыслить имманентный промежуток

Мы пришли к критическому моменту нашей генеалогии. Апофатическая теология создала мощную архитектуру удержания – от Дионисия через Флоренского к Лосеву. Эта архитектура охраняла промежуток, защищала невидимое, утверждала неисчерпаемость источника.

Но апофатика имеет фундаментальный пороки, который становится ясным только в контексте XX и XXI веков. Этот порок не в её логике, а в её ориентации: апофатика ориентирована на трансцендентное, на то, что находится по ту сторону мира.

В момент, когда трансцендентное исчезает из горизонта (или становится сомнительным, неправдоподобным, потерявшим культурную силу), апофатика теряет свой способ удержания промежутка.

Более того: апофатика оказывается неспособной мыслить имманентный промежуток, промежуток внутри самого мира, промежуток, который не имеет никакого трансцендентного источника.

I. Апофатика как религиозная технология: её зависимость от трансцендентного

Апофатическая теология, в её классической форме, работает через отрицание предикатов о Боге.

Бог не есть благо, не есть сущность, не есть единство – в смысле, привычном нам. Бог превосходит, Бог сверх-сущностен, Бог находится в мраке, недоступен для познания.

Эта апофатика работает только если я предполагаю, что есть то, что трансцендирует мир, что превосходит конечное, что остаётся мне недоступным.

Апофатик молчит перед лицом трансцендентного. Молчание здесь имеет смысл: я умолкаю потому, что предмет моей речи по определению не может быть выражен в речи.

Но что происходит, когда трансцендентное исчезает? Когда я перестаю верить, что есть что-то, превосходящее мир? Когда всё, что есть, есть только это – мир, человек, природа, история, данные.

В этот момент апофатизм становится попросту молчанием без предмета. Я молчу, но я молчу перед пустотой.

Критическое наблюдение: апофатика конституирует себя через отношение к трансцендентному.

Без трансцендентного апофатика теряет своё содержание, становится просто техникой отрицания без объекта.

Это означает, что апофатика в XXI веке, в эпоху массового атеизма, в эпоху, когда нет консенсуса относительно существования Бога или трансцендентного, становится культурно беспомощной.

Её мудрость не может быть передана тем, кто не верует в то, во что веровала апофатика.

II. Крах трансцендентного в модернитете: потеря религиозного консенсуса

Ницше объявляет в конце XIX века: Бог мёртв. Это не просто декларация атеизма. Это – описание культурного факта: трансцендентное перестало быть очевидностью европейской культуры.

В Средние века апофатическая теология имела смысл потому, что все веровали в Бога. Апофатика была способом защиты от слишком простого образа Бога, способом углубления веры.

В Новое время, с рождением науки и секуляризации, Бог становится спорным, сомнительным. Апофатика начинает работать иначе: она становится способом защиты веры от критики.

Апофатик говорит: Бога нельзя познать, поэтому критика науки к Богу неправомерна. Наука говорит о знаемом, а Бог находится вне знания.

Но эта защита работает только пока люди ещё верят, что есть что-то вне знания, что есть трансцендентное.

Когда наука полностью захватывает горизонт (когда физикализм становится доминирующей парадигмой), апофатическая защита рушится.

Потому что апофатика теперь говорит: Бог неизвестен. Но если нет никаких свидетельств существования Бога, если всё может быть объяснено материально, то апофатика молчит перед ничем.

III. Подмена апофатики на агностицизм: потеря смысла молчания

В XX веке апофатика тихо подменяется агностицизмом.

Агностицизм говорит: мы не можем знать, существует ли Бог. Это – скромное признание границ знания.

Но агностицизм – это не апофатика. Апофатика молчит перед Богом, перед трансцендентным, которое она признаёт реальным, хотя и неознаваемым.

Агностицизм молчит потому, что он не знает, есть ли вообще что-то для молчания.