Максим Привезенцев – Генеалогия удержания – от апофатики к метафизике промежутка. Монография (страница 18)
Я не могу установить аналогию между тем, что я знаю, и тем, что превосходит всякое знание. Попытка сделать это – это просто замаскированное настаивание на том, что я всё-таки знаю.
IV. Предикат как семиотическое захватывание
Здесь мы входим в тонкую область – область семиотики (теории знаков), которая рождается в недрах апофатической теологии.
Предикат – это знак. Когда я говорю: «Бог – благо», я использую знак «благо» для обозначения Божественной природы.
В классической семиотике знак отсылает к означаемому, а означаемое – к референту (вещи в мире). Цепь: знак → значение → вещь.
Но апофатика показывает, что эта цепь разрывается перед лицом Божественного. Знак «благо» отсылает к моему опыту конечного блага. Это значение не может быть перенесено на Божественное без фундаментального извращения.
Более того: предикат работает как захватывание. Когда я говорю о чём-то, я делаю это что-то объектом моей мысли, подчиняю его моим категориям, вмещаю в горизонт моего познания.
Предикат – это рыболовная сеть, которая вытаскивает рыбу из воды, делая её видимой, но убивая её. Аналогично, предикат вытаскивает Божественное из его иноприродности в свет моего ума, убивая его святость.
Критическое наблюдение: здесь апофатика открывает насилие самого высказывания.
Не только неправильные высказывания насилуют реальность. Само высказывание как таковое насилует, потому что оно обращает неуловимое в объект, превращает священное в информацию, трансформирует встречу в наблюдение.
V. Эхо в современной философии: Витгенштейн и не высказываемое
В XX веке Людвиг Витгенштейн повторит апофатический жест в совершенно другом контексте.
В
Витгенштейн различает между пропозициональным (тем, что может быть высказано в логически правильной форме) и не высказываемым (тем, что находится в пределах мира, но не может быть выражено пропозициями).
Этика, эстетика, мистика – всё это находится за пределами того, что может быть высказано. Не потому, что мы недостаточно развиты, а потому, что логическая форма высказывания принципиально неспособна схватить эти области.
Это – апофатизм, но апофатизм, обращённый не к Богу, а к структуре опыта, к тому, что превосходит логику.
VI. Современное удержание: оборона границы между данными и личностью
Теперь мы можем вернуться к нашей современной проблеме: к захвату личности через данные, через предикаты, через именование.
Когда платформа собирает обо мне данные (возраст, пол, интересы, покупки, местоположение), она создаёт мой цифровой предикат. Этот предикат – это не я. Это – след моего поведения, изображение моего образа жизни.
Но система требует, чтобы я совпадал со своим предикатом. Она говорит: ты – это твои данные. Ты – это то, что ты кликаешь, что ты лайкаешь, куда ты ходишь.
Апофатический зазор здесь – это промежуток между мною и моим цифровым представлением. Я – это не мои данные. Я – это то, что избегает данных, что остаётся невысказанным, что не может быть схвачено предикатом.
Защита этого зазора – это не просто правовой вопрос (право на приватность). Это – онтологический вопрос: имею ли я право быть несведённым к своему представлению?
Апофатический ответ: да. Я имею право на непредикативное существование. На существование, которое не исчерпывается тем, что может быть обо мне сказано.
VII. Тройной зазор: сущность, предикат, данные
Мы можем различить три исторических слоя апофатического зазора:
Зазор 1 (Средние века): между Божественной сущностью и сказуемым. Бог превосходит любой предикат. Это – вертикальный зазор, между двумя мирами.
Зазор 2 (Новое время): между явлением и ноуменом (Кант), между субъектом и объектом (немецкий идеализм). Это – зазор в горизонте одного мира, зазор в самой структуре опыта.
Зазор 3 (современность): между человеком и его цифровым представлением, между личностью и данными, между быть и быть названным.
Все три зазора имеют одну структуру: невозможность полного совпадения между существом и его высказыванием.
VIII. Парадокс высказывания о зазоре
Здесь мы подходим к парадоксу, который апофатика не может преодолеть логически, но может только удерживать:
Чтобы говорить о зазоре между сущностью и предикатом, я должен использовать предикаты. Я должен говорить о том, что не может быть сказано.
Это – парадокс самой апофатики. Дионисий пишет трактат, чтобы показать, что о Боге ничего нельзя писать. Витгенштейн пишет логику, чтобы показать границы логики.
Апофатик вынужден говорить апофатически, то есть так, как если бы он молчал. Он выбирает слова, которые подрывают друг друга, которые отрицают собственное произнесение.
Это может выглядеть как жонглирование, как трюк. Но это – честная стратегия удержания. Апофатик признаёт опасность своего собственного высказывания и встраивает это признание в само высказывание.
IX. От апофатики к политике удержания
Что это означает для метафизики удержания в нашу эпоху?
Это означает, что удержание промежутка между сущностью и предикатом – это политический акт.
Когда я отказываюсь быть полностью определённым своими данными, когда я скрываю часть себя, когда я молчу перед требованием полной видимости – я совершаю апофатический жест.
Это не мистицизм, не уход от мира. Это – практика сохранения того в себе, что не может быть предицировано, что не может быть названо, что остаётся свободным от захвата системы.
Зазор между мною и моим предикатом – это место моей свободы. Это место, где я могу быть иным, чем мой образ, чем мои данные, чем мой профиль.
Вывод: онтологическая защита свободы
Апофатический зазор между сущностью и предикатом раскрывает, что высказывание всегда несправедливо к своему предмету.
Это – знание, которое приносит апофатика: знание о границах знания, о насилии информации, о праве на молчание.
В мире, который требует полного именования, полного предицирования, полного совпадения между сущностью и её представлением, апофатический зазор становится оборонительной линией последней человеческой свободы.
Удерживать этот зазор – значит удерживать право быть несведённым, неизреченным, невычислимым.
2.2. Русская апофатика: Флоренский и икона как граница
Если западная апофатика (Дионисий, Томас Аквинский, Экхарт, Кант) работала в режиме чистого отрицания и логического парадокса, то русская апофатика совершает поворот: она материализует зазор. Она делает промежуток видимым, осязаемым, практическим.
Русская апофатика открывает, что удержание промежутка не требует бегства в трансцендентное. Удержание может происходить здесь, в материи, в образе, в дереве и краске иконы.
Павел Флоренский (1882—1937), русский математик, философ, священник и мыслитель, который писал на фоне революции, террора и возможного конца Европы, создал нечто, чего не было у западных апофатиков: философию образа как онтологической технологии удержания.
2.2.1. Икона как «пограничная поверхность» видимого и невидимого
I. Проблема иконы: между идолопоклонством и отрицанием образа
История иконы в Церкви – это история борьбы за промежуток.
В VII—VIII веках разразилась иконоборческая война (
Иконопочитатели (защитники образов) ответили иначе: икона не требует поклонения самой себе. Икона – это окно, через которое взгляд проходит на Оригинал. Когда я поклоняюсь иконе Христа, я поклоняюсь не доскам и краскам, а Христу, изображённому на иконе.
Это решение казалось убедительным, но оно скрывало проблему: как возможно, чтобы материальное изображение не искажало невидимое Оригинала?
Флоренский открывает, что икона работает не как окно (прозрачное, которое можно игнорировать), а как граница, как пограничная поверхность.
Граница – это не просто разделение. Граница – это место, где два мира встречаются, не сливаясь. Икона – это граница между видимым и невидимым, между материальным и духовным, между земным и небесным.
Онтологический смысл: икона не отрицает пропасть между Богом и миром (как западная апофатика). Икона оглаживает пропасть, делает её видимой, создаёт место встречи.
II. Материя как граница: философия иконы Флоренского
Флоренский развивает идею, которая радикальна для 1920-х годов: материя не противоположна духу.
В декартовском разделении материя – это мёртвое вещество, протяженность без смысла. Дух – это мышление, смысл, идеальность. Они противостоят друг другу. Икона, чтобы быть средством духовного, должна была бы отречься от своей материальности.
Но Флоренский говорит иное: материя имеет собственное достоинство, собственный смысл. Доска, на которой пишется икона, – это не просто «выступающий в роли» материал, это – подлинный участник общения между мирами.
Икона работает потому, что она честна в своей материальности. Она не претендует быть окном, сквозь которое можно смотреть, не видя самого окна. Икона говорит: я – доска и краска. Я – конечное материальное существо. И именно благодаря этой честности я могу быть местом встречи с бесконечным.