Максим Орлов – Мы остаёмся (страница 3)

В кармане лежал приказ, подписанный вчера. В приказе было сказано, что при угрозе срыва доставки носителя надлежит устранить, потому что живым он нужен только до определённой черты. Черта была обозначена координатами, и Роу их уже посмотрел. До них оставалось четыре суток пути, а у него в запасе было ещё два.

Сопровождение собралось к вечеру. Четверо, все моложе Роу, все с одинаковыми глазами, внимательными и пустыми. Сержант Кейн, двое рядовых, которых звали Пирс и Моралес, и водитель по кличке Гвоздь, низкий, широкий, с руками в старых ожогах.

— Вертолёт в шесть ноль-ноль, — сказал Кейн. — До периметра два часа, потом пешком.

— Пешком сколько? — спросил Пирс.

— Четыре суток. Если повезёт.

— А если нет?

Кейн не ответил. Он посмотрел на Роу, и Роу посмотрел на него, и оба знали ответ, и оба знали, что вслух его говорить не надо.

Ночью Роу не спал. Он лежал на койке в казарме, смотрел в потолок и слушал гул Контура. Гул был ровный и привычный, но сегодня в нём слышалось что-то новое, низкое и глухое, как будто машина устала и не хочет признаваться.

Он достал приказ и перечитал его, потом перечитал второй раз, и ничего не изменилось.

Он подумал о матери. Она умерла в семьдесят первом, когда ему было восемь, и он помнил её руки, тёплые и шершавые, с коротко стриженными ногтями. Она работала в медблоке и часто приходила домой поздно, а однажды не пришла. Ему сказали, что она умерла от болезни, и он поверил, потому что был ребёнком. Теперь он знал, что она умерла от носителя, латентного, который сорвался в медблоке, и что её убил человек, который до этого три месяца разговаривал с ней вежливо.

Роу убрал приказ в карман и закрыл глаза, но сон не шёл, потому что тело знало: утром начинается то, чего нельзя отменить.

Утром он встал раньше всех. Надел снаряжение, проверил оружие, вышел на площадку, где уже ждал вертолёт, старый, с облупленной краской и винтами, которые вращались медленно, будто нехотя.

— По местам, — сказал он.

Они сели, винты ускорились, машина оторвалась от земли и пошла на восток, туда, где кончался Контур и начиналась Пустошь.

Ашот додержался до утра.

Егор вошёл в изолятор, когда рассвет только начал пробиваться сквозь морозную дымку. Он открыл дверь и остановился. Ашот сидел на полу в той же позе, в которой Егор видел его ночью, глаза были открыты, и он дышал.

— Капитан, — сказал он тихо. — Я же говорил.

Егор присел на корточки рядом и смотрел на Ашота долго, не говоря ничего.

— Ты не боишься, — сказал он наконец.

— Боюсь, — ответил Ашот. — Но я умею бояться и не показывать.

— Зачем ты пришёл сюда?

— Потому что здесь можно жить.

— Здесь нельзя жить, здесь можно только держаться.

— Это одно и то же, капитан. Просто вы называете по-другому.

Егор встал. Он подошёл к двери, открыл её и позвал сержанта.

— Печку. И горячее. Через час.

Сержант удивился, но не сказал ничего, потому что знал: спорить с капитаном — это тратить время.

Егор вышел на двор. Генератор гудел, цистерны стояли, боец на вышке больше не спал. На востоке небо было чуть светлее, чем вчера, и это ничего не значило, но Егор всё равно посмотрел туда долго и внимательно, будто ждал, что оттуда кто-то придёт.

Оттуда действительно шли.

Вертолёт шёл низко, над самыми верхушками мёртвого леса. Роу смотрел вниз через мутное стекло. Стволы без коры торчали в небо, как обрубленные пальцы, и между ними лежал снег, серый, грязный, с чёрными прожилками.

— Периметр через десять минут, — сказал Гвоздь.

Роу кивнул. Он посмотрел на карту, потом на приказ, потом снова на карту, и координаты в приказе не совпадали с координатами на карте. Разница была небольшой, всего пара километров, но она была, и он это отметил.

Он сложил карту и убрал её в карман.

— Садимся, — сказал он.

Вертолёт пошёл на снижение, и внизу показалась площадка, расчищенный пятак, окружённый обгоревшими деревьями. Они сели.

Роу вышел первым, и мороз ударил в лицо, сухой и злой. Он вдохнул, выдохнул и огляделся. Периметр был пуст, а за периметром начиналась Пустошь. Он поднял руку, и отряд двинулся вперёд.

Егор стоял у ворот и смотрел на восток. Он не знал, что оттуда идут, он просто чувствовал, что что-то сдвинулось. Генератор гудел ровно, цистерны стояли, боец на вышке бодрствовал, всё было правильно, но правильно — это не то же самое, что спокойно.

Он вернулся в дежурку и сел за стол. Перед ним лежала карта Кольца, старая, потёртая, с пометками. Он развернул её и начал смотреть, и на восточной границе была точка, которая называлась Пустошью.

Он долго смотрел на неё, потом сложил карту и убрал в планшет.

Ночью он снова не спал. Генератор гудел, мороз крепчал, и где-то далеко, за сотни километров, шёл человек, который нёс приказ, и человек, который нёс тайну, и они пока не знали друг о друге.

Но они узнают.

Зима в этом году пришла раньше срока, тихо и без ветра, и легла на землю тяжёлым одеялом. Пустошь побелела, Кольцо затянуло инеем, Контур закрыл внешние шлюзы. Где-то между ними, на границе, стоял караван из двенадцати голов, и один из них был латентным, другой — офицером военной полиции, который его охранял, а третий — лейтенантом морской пехоты, который шёл за ним.

Никто из них ещё не знал, что через несколько дней их дороги сойдутся, но зима это знала, и она уже начала считать дни.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

КОЛЬЦО

Утро пришло серым, как и всё остальное в этом блоке, и Егор встретил его на ногах. Он не спал почти всю ночь, но тело привыкло к этому за годы, и усталость не мешала ему двигаться. Она просто шла рядом, как второй человек, которого никто не видит.

Он вышел на двор перед рассветом. Мороз стоял крепкий, тот самый минус двадцать два, о котором говорил Ашот, и дышалось тяжело, будто воздух кто-то процедил через марлю. Над цистернами вился пар, тонкий и упрямый. Боец на вышке стоял прямо, как и положено, и Егор отметил это, не сказав ничего.

Сержант ждал его у изолятора. Лицо у него было мятое, глаза красные, но держался он ровно.

— Живой, — сказал он вместо приветствия. — Дышит.

— Печку дали?

— Дали. И горячее. Он поел.

Егор кивнул и толкнул дверь.

Внутри изолятора стоял запах сырости и дыма, смешанный с чем-то ещё, тонким и неприятным, будто пахло не человеком, а чем-то, что живёт внутри человека и не хочет выходить. Ашот сидел на топчане, укрывшись старым одеялом. Лицо у него было серое, но глаза смотрели ясно.

— Капитан, — сказал он. — Спасибо за печку.

— Не благодари. Это не милость, это расчёт.

— Я знаю.

Егор сел напротив, на табурет, и долго молчал. Печка гудела тихо, по-своему, не так, как генератор, и от этого гудения становилось неспокойно.

— Расскажи, что ты умеешь, — сказал он наконец.

— Многое. Я работал с водой. Знал, где искать её под землёй, где она не портится. Могу определить, где безопасно копать, а где нет.

— Это ремесло, а не мутация.

— Мутация дала мне другое. — Ашот помолчал. — Я чувствую холод. Не так, как вы, а глубже. Когда где-то в системе замёрзнет труба, я узнаю об этом раньше, чем вода перестанет идти.

Егор не ответил. Он смотрел на свои руки и думал о том, что такие навыки в блоке — это больше, чем золото. Воду здесь искали вслепую, и каждая новая скважина стоила человеческой жизни.

— Ты знал, что тебя не убьют, — сказал он.

— Догадывался.

— Почему?