Максим Орлов – Мы остаёмся (страница 4)

— Потому что вы — военный полицейский, а не палач. Палачи работают по приказу. Вы работаете по расчёту.

Егор встал. Он подошёл к двери и открыл её, впустив в изолятор морозный воздух, и воздух этот вытеснил запах сырости, как вытесняет утро ночь.

— Останешься здесь, — сказал он. — Под замком. Будешь работать на блок. Если соврёшь хоть раз, я тебя убью сам, без трибунала.

— Понимаю.

— И не думай, что ты один такой. У меня в блоке латентных — двое. Оба работают. Оба живы.

Ашот чуть наклонил голову, будто принимая условие.

Егор вышел и закрыл за собой дверь. Замок щёлкнул тяжело, как всегда.

Сержант ждал на дворе.

— Что скажешь, капитан?

— Ставь его на воду. Через неделю проверим.

— Думаете, не соврёт?

— Соврёт, — сказал Егор. — Но соврёт не сразу. У нас есть время.

Он пошёл к дежурке, и мороз хрустел под сапогами, и генератор гудел, и где-то на востоке небо начинало светлеть — медленно, неохотно, будто делало одолжение.

Днём пришёл вызов с третьего узла. Егор принял его в дежурке, прижав к уху холодную трубку, и слушал ровный голос, который читал сводку.

— По восточной границе отмечено движение. Группа, четверо, возможно пятеро. Идут с запада на восток. Не караван.

— Кто?

— Не установлено. Форма не наша.

Егор молчал.

— Капитан? — спросил голос.

— Продолжайте наблюдение. Мне докладывайте каждые шесть часов.

Он положил трубку и остался сидеть. За окном тянулся серый день, и снег на дворе лежал нетронутый, и боец на вышке по-прежнему стоял прямо.

Он достал карту, развернул и посмотрел на восточную границу. Точка, которая называлась Пустошью, лежала совсем недалеко от того места, где, по сводке, шла группа. Расстояние было небольшим — сутки пути, может, чуть больше.

Он сложил карту и убрал в планшет, и всё утро занимался тем, чем занимался всегда: проверял цистерны, обходил посты, читал рапорты, разбирал жалобы. Работа шла ровно, как шла всегда, и в этой ровности было что-то обманчивое, потому что Егор знал: если оттуда действительно идут чужие, то всё это спокойствие — тонкое, как лёд над водой.

Вечером он снова пришёл к изолятору. Ашот сидел на том же топчане, и лицо у него было уже не серое, а обычное, живое.

— Что-нибудь нужно? — спросил Егор.

— Нет.

— Завтра пойдёшь на воду. Сержант тебя приставит.

— Хорошо.

Егор не уходил. Он стоял у двери и смотрел на человека, который сидел в изоляторе и знал, что его используют, и не делал из этого трагедии.

— Скажи мне одну вещь, — сказал он. — Ты пришёл сюда, чтобы жить. Это я понял. Но почему именно сюда? Почему не в Сад, где латентных не закрывают?

Ашот помолчал. Потом ответил, и голос у него был ровный, без выражения.

— Потому что Сад принимает всех. А Кольцо — избирательно. Здесь ценят, а не жалеют. Мне не нужна жалость.

Егор кивнул и вышел. Замок щёлкнул тяжело.

Ночью он снова не спал. Он сидел у окна в дежурке, смотрел на заснеженный двор и слушал генератор. Тот гудел ровно, но в тоне его снова была та тонкая нота, которая не давала покоя. Егор подумал о чужих на восточной границе, о латентном в изоляторе, о карте, где точка под названием Пустошь лежала совсем близко.

Он подумал, что всё это может быть связано. И что если это так, то зима будет длиннее, чем он думал.

КОНТУР

Первый день в Пустоши Роу запомнил надолго, потому что Пустошь оказалась не такой, какой он её себе представлял. Он думал, что увидит мёртвую землю, чёрную, выжженную, с редкими остовами зданий. На деле всё было наоборот: земля была живая, слишком живая, с густым кустарником, который рос здесь так, как не рос нигде в Контуре, и с небом, которое тянулось до горизонта без единой постройки.

Отряд шёл по тропе, которую Гвоздь помнил по прошлым рейсам. Снег лежал тонким слоем, не мешал, но скрипел под ботинками, и этот скрип был единственным звуком на протяжении часа.

— Тихо, — сказал Пирс.

— Здесь всегда тихо, — ответил Кейн. — Пока не станет не тихо.

— Это как?

— А ты не думай об этом.

Роу шёл впереди и не участвовал в разговоре. Он смотрел на дорогу, на кустарник, на снег, на горизонт, и всё это он видел впервые. До двадцати девяти лет он не выходил за периметр Контура, и теперь Пустошь открывалась перед ним, как книга, которую он не собирался читать.

К обеду они вышли к развалинам. Это был небольшой посёлок, в котором когда-то жили люди: несколько домов, сломанные заборы, старая колонка у дороги. Крыши провалились, стены держались, и на стенах виднелись следы — длинные, глубокие, будто провели когтями.

— Стой, — сказал Роу.

Отряд остановился.

Он подошёл к одной из стен и посмотрел на следы вблизи. Они были свежие. Снег в бороздах ещё не успел затвердеть.

— Здесь был кто-то вчера, — сказал Гвоздь. — Или сегодня.

— Хищный?

— Похоже на то.

Роу отошёл от стены и посмотрел на посёлок. Он не видел ничего, кроме снега и развалин, но в этом отсутствии движения было что-то, от чего спина покрывалась холодом.

— Обходим, — сказал он. — Крюк в два километра. Заночуем на открытом месте.

— На открытом опасно, — заметил Моралес.

— На открытом опасно, но там хотя бы видно, кто идёт. В развалинах — не видно.

Они пошли в обход. Тропа вела через поле, засыпанное снегом, и ветер дул в лицо, сухой и колючий. Роу шёл впереди и думал о матери.

Он вспомнил, как она однажды рассказывала ему про небо. Ей было двадцать, когда она впервые вышла на поверхность, и она говорила, что небо больше, чем кажется, и что на него можно смотреть бесконечно. Тогда Роу не поверил. Теперь, стоя под низким серым небом Пустоши, он понял, что она была права и что ей просто не хватило времени, чтобы объяснить это как следует.

К вечеру отряд вышел к площадке на возвышенности. Место было удобное: с одной стороны склон, с другой — ровное поле, видно на километры. Роу велел ставить палатки и разводить огонь, и когда костёр занялся, отряд расселся вокруг, и на какое-то время все молчали.

— Лейтенант, — сказал Кейн, глядя в огонь. — Расскажите, зачем мы идём за носителем. Что в нём такого?

Роу посмотрел на него.

— Этого я тебе не скажу.

— Почему?

— Потому что не знаю.

Кейн хмыкнул.

— В Контуре так бывает. Приказ есть, объяснений нет.

— Бывает.