Максим Орлов – Мы остаёмся (страница 2)

Об этом мире пойдёт речь. О двух людях, которые пока друг друга не знают, о носителе, за которым идут с двух сторон, и о зиме, которая в этом году будет злее, чем обычно.

Вода в фильтре шла с ржавым привкусом. Егор привык к нему за годы и не морщился, просто налил полкружки, выпил медленно, поставил жестяную на стол так, чтобы не звякнула. В блоке ценили тишину, потому что она стоила здесь дороже топлива, и каждый это знал.

За стеной ровно гудел генератор. Низко, на одной ноте, как большое животное, которое спит и знает, что его не тронут. Пока он гудит, порядок держится, и Егор давно перестал объяснять это новым, потому что они понимали сами, недели через три.

Он сидел на табурете, привалившись спиной к бревенчатой стене, и чистил пистолет. Не потому, что оружие нуждалось в чистке, оно было вычищено ещё вчера, а потому что руки требовали занятия. Так, бывало, каждое утро: тело просыпалось раньше головы, и пока голова догоняла, руки делали что-нибудь бессмысленное и правильное.

Сержант вошёл без стука, потому что здесь так ходили все. Стучать означало бы иметь дверь, а не полог из промасленной ткани, и полог эту функцию не выполнял.

— Капитан, третий сектор.

Егор поднял глаза от стола. За окном тянулся серый рассвет, вязкий, будто его размешали в воде, и свет проходил сквозь морозную дымку медленно, как сквозь марлю.

— Что там?

— Караван. Двенадцать голов. Один — латентный.

Егор отложил пистолет, положив ствол на стол без стука, потому что звук металла о дерево будил тех, кто спал.

— Как определили?

— Сам сказал. На входе. Сознался.

Это было хуже, чем мутант. Мутант идёт в атаку, и его видно. Латентный идёт с мешком и просит пропуск, улыбается и помнит имя своей матери, называет тебя по званию, и ты отвечаешь ему, потому что не знаешь, что перед тобой.

— Веди.

Он застегнул бронежилет, тяжёлый, старый, чужой. Бирку с фамилией прежнего хозяина он стёр ещё в двадцать седьмом, но вмятина от букв осталась, и пальцы находили её сами, будто читали вслепую чужую судьбу.

На дворе пахло озоном и дымом. Слева стояли цистерны, обмотанные тряпьём от мороза, четыре штуки, все полные, но Егор всё равно проверял уровень каждое утро. Справа высилась вышка с пулемётом, и на вышке спал боец, привалившись к мешкам. Егор это запомнил, потому что всегда запоминал такое, и потому что потом за это кто-то платил.

Караван ждал у ворот. Люди стояли серой кучей, худые, обмотанные во всё, что нашлось: мешки, узлы, рваные шубы, куски брезента. Дети на руках, женщины, глядящие в землю, мужчины, глядящие в стороны. Впереди держался один, лет пятидесяти, седой, с ровной спиной, и спокойствие его было слишком ровным для человека, который сутки шёл по морозу.

— Документы.

— Нет документов, капитан. Есть я.

— Имя.

— Ашот. Из-под Самары.

Егор посмотрел на его руки. Ногти ровные и чистые, а у караванных таких не бывает: под ногтями у них земля и кровь, а поверх мазут, и это не смывается даже кипятком.

— Ты сказал, что латентный. Зачем?

Ашот улыбнулся. Улыбка вышла тёплая и домашняя, и от неё стало холоднее.

— Потому что, если не скажу, вы меня убьёте на въезде, у вас правило. А если скажу, оставите, изучать, у вас тоже правило.

Он был прав, и Егор это знал, и врать ни себе, ни ему не стал.

— Обыскать.

Сержант шагнул вперёд. Ашот не двинулся с места, только чуть повёл плечами, будто устраивался удобнее в собственной коже.

— Капитан, у меня триггер — холод. Сейчас минус двенадцать, я держусь. Но если вы заставите меня раздеться, я перестану держаться. Не по злобе, по биологии.

Тишина легла на двор. Генератор гудел, боец на вышке спал, и караванные за спиной Ашота перестали дышать так громко, что это стало слышно.

Егор снял с пояса наручники и бросил их сержанту. Металл звякнул о рукавицу.

— В изолятор. Не раздевать. Не поить горячим. Печку не топить.

— Есть.

Ашот прошёл мимо, ровно и не спеша, глядя перед собой, как человек, который знает, что за ним придут не сегодня, а позже, и это его устраивает.

Егор поднял голову к вышке, потом посмотрел на цистерны, потом на небо, серое и процеженное, как вода через фильтр. Он подумал, что если генератор встанет, порядок встанет вместе с ним, и тогда всё, что стоит у ворот, пойдёт внутрь, не по злобе, а по биологии.

Он поднялся на вышку по скрипучей лестнице и разбудил бойца, не крича и не ударив, а просто сказав два слова тихо. Боец побледнел и вытянулся.

Ночью обещали минус двадцать.

К вечеру мороз действительно пришёл, тихо и без ветра, и от этого казался тяжелее. Егор сидел в дежурке, пил чифир, заваренный до черноты, и слушал генератор. Тот гудел ровно, но в его тоне появилась новая нота, тонкая, на грани слуха, и Егор её уловил и отставил кружку.

Он вышел на двор, и воздух ударил в лицо, как мокрая тряпка. Цистерны стояли, обмотанные тряпьём, и над ними поднимался слабый пар, а значит, топливо не замёрзло, но подобралось к краю. Он тронул рукой одну из бочек, и металл обжёг пальцы.

Из изолятора не доносилось ни звука, и это было правильно, потому что так предписывала инструкция. Но Егор знал, что инструкция — это бумага, а человек в изоляторе — это человек.

Он подошёл к двери, толстой, обитой жестью, с окошком на уровне лица, и заглянул внутрь.

Ашот сидел на полу, привалившись к стене, в углу стояло ведро, а печки не было. Он не спал.

— Капитан, — сказал он ровно, не поднимая головы. — Я знал, что вы придёте.

— Зачем?

— Потому что вы проверяете вышку, вы проверяете цистерны, вы проверите и меня.

Егор молчал.

— Идите спать, — сказал Ашот. — Я додержусь до утра. Утром будет минус двадцать два, тогда, может, и не додержусь, но это утро.

Егор смотрел на него через окошко, потом закрыл заслонку и вернулся в дежурку. Он не спал, он сидел и слушал генератор, и генератор гудел.

Контур не спал никогда. Он гудел по-другому, не как животное, а как машина, которая знает, что нужна. Роу слышал этот гул с детства. Он родился под ним, в бункере, в четырёх метрах под Вирджинией, и до семи лет думал, что небо — это потолок с лампами.

Теперь он стоял на поверхности, и небо было настоящее, и оно ему не нравилось. Оно было серое, низкое, с медленными облаками, которые ползли в одну сторону, будто их кто-то тянул за верёвку.

Брифинг шёл в ангаре, где пахло резиной и спиртом. Майор говорил ровно, глядя в планшет, а не в глаза, потому что в Контуре так принято, а глаза — это лишнее.

— Задача. Точка в Пустоши. Координаты загружены. Образец должен быть доставлен живым и в срок.

— Что за образец? — спросил Роу.

— Носитель. Тип шестой.

— Латентный.

— Именно.

Роу кивнул. Он умел не задавать второй вопрос, потому что второй вопрос в Контуре стоил дороже первого, а третий не задавали вовсе.

— Сопровождение?

— Ты и четверо. Транспорт бронированный, вертолёт до периметра, дальше своим ходом. На всё шесть суток.

Майор наконец поднял глаза. Они были серые, как бетон, и такие же тёплые.

— Лейтенант. Носитель — не человек. Ты это помнишь?

— Помню.

— Тогда всё.

Он вышел из ангара, и снаружи дул ветер, сухой и колючий. За ограждением тянулся мёртвый лес, стволы без коры, обрубки, торчащие в небо, а дальше начиналась Пустошь.

Роу достал из кармана металлический жетон, на котором было выбито имя его матери и год её смерти, две тысячи семьдесят первый. Он носил его одиннадцать лет и до сих пор не решил, зачем. Он сжал жетон в кулаке, потом убрал обратно.