Максим Орлов – Мы остаёмся (страница 1)

Мы остаёмся

ПРОЛОГ

Коллапс не пришёл в один день. Так его представляли только в старых фильмах, которые теперь никто не смотрит, потому что плёнка сгнила, а цифровые архивы осыпались вместе с серверами. Настоящий конец был длинным и вязким, растянутым на два столетия, и люди успели к нему привыкнуть задолго до того, как осознали, что живут внутри катастрофы.

Первая волна началась с огня. Теракты на Ближнем Востоке выбивали нефтяные узлы один за другим, методично и без спешки, как выбивают зубы из челюсти. Ответ НАТО растянулся на десятилетие, потом на два, и никто не заметил того момента, когда мир перестал быть взаимосвязанным. Просто однажды выяснилось, что кофе в Осло больше не привозят, что детали для генераторов в Новосибирске больше не делают, что привычная логистика, державшая планету в одной сети, тихо распалась на отдельные нити и оборвалась. Экономика рухнула позже, чем логистика, и это было самое странное: полки опустели раньше, чем исчезли деньги.

Вторая волна пришла водой. Океан поднялся, пояс Сахара пополз на север, как живое существо, ищущее новое место. Береговые города смыло за одну весну. Миллиарды людей сдвинулись с места, и границы из линий превратились в фильтры. Через них процеживали, а не пропускали. Кто не прошёл, оставался снаружи, и это было хуже смерти, потому что снаружи не оставалось ничего, кроме ветра и пыли.

Третья волна оказалась тихой. Она началась в лабораториях, тех самых, которые строили для защиты и бросили, когда защищать стало нечего. Биологические агенты, созданные для войн, которых не случилось, вырвались в мир, который к ним не готовился. Первые мутации были уродствами. Вторые — смертью. Третьи — жизнью, потому что жизнь всегда приспосабливается быстрее, чем её успевают запретить. Так появились те, кто уже не был человеком, но ещё помнил, как им быть.

Четвёртая волна не закончилась. Она идёт прямо сейчас, в две тысячи двести девятнадцатом году, и конца ей не видно. Земля пустеет, не вымирает, а именно пустеет. Люди уходят в очаги, потому что между очагами ходить стало дороже, чем сидеть. Пустошь растёт, как опухоль, и никто не знает, где её край, потому что край всё время сдвигается.

Европа умерла первой, и умерла она не от мутаций, а от плотности. Слишком много людей на слишком маленьком пространстве, слишком много границ, которые в один день перестали работать. Когда океан поднялся, Нидерланды ушли под воду за неделю, а вместе с ними ушли порты, через которые Европа дышала. Германия и Франция ещё держались десятилетие, отгораживаясь от беженцев и друг от друга, но третья волна добила их. Лаборатории, разбросанные по всему континенту, дали столько утечек, что Европа превратилась в лоскутное одеяло из заражённых и чистых зон, и эти зоны перестали сообщаться между собой. Сейчас на её месте лежит архипелаг очагов, разбросанных от Скандинавии до Пиренеев, и эти очаги не связаны ничем, кроме редких караванов. Северные страны уцелели лучше других, потому что холод и расстояние всегда были их союзниками, и там до сих пор живёт нечто похожее на государство. Но государство это закрытое, оно не торгует и не пускает, и о нём известно меньше, чем о Пустоши.

Китай рухнул иначе. Он рухнул не от воды и не от мутаций, а от собственного веса. Когда логистика сломалась, выяснилось, что миллиард с лишним человек невозможно прокормить без сети дорог и портов, и голод прошёл по стране, как нож. Власть не исчезла, она распалась на куски: военные округа, каждый со своим генералом, каждый со своим запасом, каждый со своей зоной ответственности. Сейчас на месте Китая существует несколько военных государств, которые называют себя провинциями и ведут между собой вялую войну за воду и уголь. Они не выходят за свои границы, потому что внутри границ хватает проблем, и о них в Кольце знают только по слухам, которые приносят караванщики с востока. Ни один караванщик не ходит туда дважды.

Индия не выжила вовсе. Её смыло. Бенгальский залив и Аравийское море поднялись одновременно, и то, что осталось от страны, превратилось в цепочку островов, на которых нечего есть и негде укрыться. Часть людей ушла на север, в Гималаи, и там, говорят, до сих пор живут общины, которые не спускаются вниз. Другая часть ушла в Сад, потому что Иран был ближе и открыт для гибридов, и эти люди стали частью иранского очага, растворились в нём, как растворяется сахар в чае. Про третью часть никто ничего не знает, и это молчание красноречивее любых рассказов.

Африка выжила, но не как континент, а как пустыня. Сахара поглотила север, вода ушла из Нила, и Египет, который держался на этой воде пять тысяч лет, рассыпался за одно поколение. К югу от Сахары сохранились очаги, в Конго, в Эфиопии, в Южной Африке, но они отрезаны от мира и живут своей жизнью, о которой внешний мир знает только то, что она есть. Южная Африка, говорят, устояла лучше всех, потому что у неё были свои технологии и своя изоляция, и оттуда иногда приходят люди, которые говорят на странном английском и не понимают, что такое Контур. Их пускают, потому что они приносят металл, и потому что никто не хочет с ними ссориться.

Австралия превратилась в крепость. Она закрылась ещё во вторую волну, отгородилась от мира, и с тех пор не пускает никого. Что там происходит, не знает никто, и это незнание стало частью австралийской легенды: в Контуре говорят, что там живут мутанты, в Кольце — что там живут люди, а в Саду — что там давно уже никто не живёт. Ни одна из версий не проверена, потому что каждый, кто пытался проверить, не вернулся.

Южная Америка распалась на три части. Бразилия удержала Амазонию и превратилась в государство-плантацию, где выращивают еду для себя и не продают её никому. Аргентина и Чили объединились в союз двух побережий, который держится на рыбе и ветре. Андские страны ушли в горы и закрылись там, и о них известно только то, что они закрылись. Никакой связи с тремя главными очагами у Южной Америки нет, и это не трагедия, а просто факт: между ними лежит океан, а океан в две тысячи двести девятнадцатом году — это не дорога, а стена.

Антарктида осталась Антарктидой. Там всегда было пусто, и там пусто до сих пор. Единственное, что изменилось, это то, что лёд стал тоньше, и под ним нашли несколько старых станций, которые кто-то построил ещё до коллапса и оставил. Что в них, никто не знает, потому что туда не ходят экспедиции: слишком далеко, слишком дорого, слишком мало смысла.

На планете осталось три настоящих центра силы.

Первый называется Контур. Это восточное побережье Северной Америки, от Бостона до Атланты, сросшееся в один военно-корпоративный организм. Формально там всё ещё Соединённые Штаты, но фактически армия, медслужба и логистика сплавились в единое целое, а гражданское управление осталось на бумаге, которую никто не читает. Контур не спасает людей, он их учитывает, и в этом главное различие между милосердием и порядком. Холод там не климатический, а процедурный. Люди говорят ровно, стреляют раньше, чем спрашивают, и мутантов не уничтожают — каталогизируют. Каждый носитель получает номер, и номера хранятся лучше, чем имена.

Второй называется Кольцо. Это Урал, Сибирь и отдельные узлы на Волге, соединённые тоннелями и караванными тропами. Столица здесь не город, а сцепка из трёх укрепрайонов, и в этой сцепке живёт всё, что осталось от прежней страны. Русские выжили за счёт расстояний и жёсткости, и жёсткость эта не имеет ничего общего с жестокостью. Военная полиция держит воду, топливо, карантин и порядок. В этом порядке нет любви, но есть работа. Мутантов изучают, латентных изолируют, хищных уничтожают. Здесь ценят предсказуемость, потому что предсказуемость можно планировать, а справедливость — нет.

Третий называется Сад. Это Иранское плато, Персидский залив и куски Месопотамии, сросшиеся в одно пространство, где мутации перестали быть проклятием. Единственный очаг, который пошёл им навстречу, научился с ними сосуществовать и построил гибридные поселения, гибридные тела и гибридную этику, которую ни Контур, ни Кольцо не признают. Для американцев это ересь. Для русских — угроза. Для самих иранцев — просто жизнь, потому что жизнь всегда находит форму, которую можно носить.

Между тремя очагами лежит Пустошь. Там нет законов, нет номеров и нет карантина. Там есть тропы, вода, мутанты и люди, умеющие договариваться с первыми двумя. Пустошь не воюет. Она ждёт.

Мутации делятся на семь типов, и типы эти различают так же чётко, как различают породы собак или сорта пшеницы.

Дегенеративные — тело плывёт, кости гнутся не туда, кожа грубеет и трескается. Живут недолго, держатся толпой, опасны массой. Хищные — ускоренный метаболизм, зубы, рефлексы, одиночки. Опасны всегда, потому что голодны всегда. Симбиотические — человек и что-то внутри него, грибок, паразит, бактерия, сожители, которых нельзя вырезать. Разум сохраняется частично. Самый страшный тип, потому что они говорят, помнят и договариваются. Средовые — тело подстроилось под радиацию, холод, солёную воду или подземелье. Не агрессивны, но чужие, и чуждость эта ощущается кожей раньше, чем видна глазами. Репродуктивные — потомство нестабильно, дети рождаются разными, иногда полезными. Латентные — мутация спит и ждёт триггера, носитель может не знать годами, а может знать и молчать. И разумные. Единичные. Полноценное сознание в изменённом теле. Их убивают первыми, потому что боятся больше всего.