Максим Орлов – Графеновый меридиан (страница 1)

Максим Орлов

Графеновый меридиан

Пролог. Стоимость квитанции

Зал заседаний совета директоров Объединённого Звёздного Логистического Консорциума располагался на сто сорок втором уровне орбитальной станции «Франкфурт‑на‑Майне‑2».

Из панорамных окон открывался вид на бесконечный поток грузовых контейнеров, ползущих по магнитным рельсам к стыковочным шлюзам, — словно муравьи, тащащие крошки в муравейник, который давно перерос размеры планеты. Контейнеры были разные: стандартные двадцатифутовые с маркировкой аграрных колоний, длинные сорокафутовые — с химикатами с Фронтира, и редкие рефрижераторы, покрытые инеем, — с мясом с Новой Рязани. Каждый, проползая через сканер, оставлял в системе запись, которая через секунду превращалась в цифру на одном из двенадцати голографических дисплеев, висевших над столом из искусственного мрамора.

Адмирал Густав Шницельман смотрел на этот поток и думал о том, что каждый контейнер приносит Консорциуму примерно четырнадцать тысяч кредитов чистой прибыли, а потеря одного ретранслятора гиперсвязи обходится в два миллиарда кредитов в сутки.

Если он сейчас не убедит этих людей в пиджаках, что сто сорок миллионов — разумная цена за сохранение торгового маршрута, то через неделю убытки превысят годовой бюджет всего Третьего флота. И тогда ему придётся объяснять, почему он не смог предотвратить катастрофу — хотя предотвратить её было невозможно. Квиббов нельзя остановить: их можно лишь отпугнуть. А отпугивать нечем, если не считать экспериментального зонда, который уже восемь лет гниёт на складе в доке «Гамбург‑7».

Директор по оптимизации активов — человек с идеально наманикюренными ногтями и глазами, в которых не было ничего, кроме цифр, — повторил для протокола, что Шницельман предлагает отправить фрегат класса «Аскет» в сектор Гамма‑9. Вероятность потери судна там составляет девяносто четыре процента, стоимость актива — сто сорок миллионов. Он попросил объяснить экономическую целесообразность этой накладной.

Он говорил ровным, бесстрастным голосом — так говорят люди, которые давно разучились злиться и научились лишь считать.

Шницельман подумал, что этот человек, наверное, никогда не видел Квиббов вживую. Никогда не стоял на мостике, наблюдая, как серая масса заслоняет звёзды. Никогда не чувствовал запаха фермента, разъедающего титановую обшивку, — он шипел тихо, почти уютно, словно яичница на сковороде.

Густав Шницельман подавил желание потереть переносицу. В присутствии совета директоров он не позволял себе жестов, которые могли быть истолкованы как слабость: в этой конторе слабость каралась быстрее, чем некомпетентность. А он не был некомпетентен — он просто устал.

Двадцать лет он служил флоту, и за эти годы флот из боевой силы превратился в логистическую службу, а адмиралы — из командиров — в менеджеров. И вот теперь он, Густав Шницельман, шестидесятилетний мужчина с тремя войнами за плечами — две из них были настоящими, а третья свелась к операционному урегулированию, — сидел в этом зале и объяснял людям, которые никогда не держали в руках бластер, почему ему нужен корабль, который едва держится на ходу.

— Если мы не обозначим присутствие в секторе, Квиббы сожрут оставшиеся ретрансляторы, — ответил он ровным голосом, каким обычно зачитывают некрологи на флотских похоронах.

Он продолжил:

— Остановка трафика на линии Гамма‑9 — Дельта‑12 парализует поставки зерна на три аграрные колонии. Голод начнётся через две недели, бунты — через три. Убытки от прекращения контрактов составят два миллиарда кредитов в сутки — и это без учёта штрафов за срыв поставок.

Он говорил, и цифры падали на стол, словно тяжёлые камни. Он знал: цифры — единственное, что эти люди понимают. Они не понимали ни людей, ни страха, ни голода — только цифры. И если он не даст им цифр, они не дадут ему корабль.

Директор по оптимизации задумчиво постучал пальцем по столешнице из искусственного мрамора. Стук был ровным, гипнотическим — словно тиканье часов перед взрывом.

— Сто сорок миллионов — это сдерживающий фактор?

— Сто сорок миллионов — это квитанция о нарушении границ, — отрезал Шницельман. — У нас на складе в доке «Гамбург‑7» гниёт списанный экспериментальный зонд Предтеч — КС‑734‑Бис. Графеновый цилиндр: масса — четыре тысячи тонн, длина — двенадцать метров. По классификации имущества он числится как неидентифицируемый мусор высокой плотности. Мы прикрепим его к носу фрегата и используем в качестве таранного модуля. Юридически это будет считаться установкой защитного обвеса — как бампер на грузовике.

В зале повисла пауза. Слышно было лишь гудение климатической установки да далёкий гул стыковочных магнитов.

Директор по юридическим рискам — женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, — медленно произнесла:

— Зонд Предтеч… Вы понимаете, адмирал, что использование артефактов Предтеч в военных целях запрещено резолюцией Межзвёздного суда?

Она говорила тихо, но в её голосе сквозило что‑то металлическое. Шницельман подумал, что она, наверное, никогда не видела Квиббов — зато видела сотни резолюций. И для неё эта резолюция была куда реальнее голода на трёх колониях.

— Резолюция запрещает использование оружия Предтеч, — парировал Шницельман. Он заранее подготовил этот ответ: знал, что его спросят, знал, что скажет, и знал, что совет примет его слова. Потому что им нужно было их принять — иначе они теряли два миллиарда кредитов в сутки.

— Зонд КС‑734‑Бис оружием не является. В его техническом паспорте, составленном, замечу, ещё до моего рождения, чёрным по белому написано: «Инструмент для настройки гравитационных полей». Мы не воюем. Мы настраиваем.

Директор по оптимизации переглянулся с директором по юридическим рискам. Та едва заметно кивнула. В этот миг Шницельман понял: он выиграл схватку. Но не потому, что был прав — а потому, что им было нужно, чтобы он оказался прав. Альтернатива — потеря двух миллиардов кредитов в сутки — была слишком велика: больше его премии, больше пенсии Дровосекова, больше жизней четырёхсот тысяч человек на трёх колониях.

— Хорошо, — сказал директор по оптимизации. — Бампер. Настройка. Корабль должен называться «Целомудрие». Маркетинговый отдел провёл фокус‑группу среди инвесторов аграрных планет, и это название вызывает у них ассоциации с надёжностью и чистотой намерений.

Шницельман сжал зубы. «Целомудрие»…

Он представил себе этот корабль — старое корыто, восемь лет ржавевшее в доке, с ободранной обшивкой и подвывающим левым двигателем, — и это название, звучавшее как издёвка, словно эпитафия на надгробии. Он подумал, что маркетологи, наверное, никогда не видели этого корабля. Иначе назвали бы его «Гроб» или «Последний вздох». Но они не видели. Они лишь провели фокус‑группу, а фокус‑группа сказала, что «Целомудрие» вызывает доверие. Значит, корабль будет называться «Целомудрие», и никто не станет спрашивать, почему судно, которое отправляют на верную гибель, носит имя, будто предназначенное для первого причастия.

— Принято, — произнёс он сдержанно.

— Ещё один вопрос. Капитан Дровосеков. Иван Сергеевич. Три дисциплинарных взыскания за рукоприкладство, два — за несанкционированное использование бортовых ресурсов и одно — за самогонный аппарат в машинном отделении. Почему именно он?

Шницельман позволил себе едва заметную усмешку. Этот вопрос он тоже предвидел: досье Дровосекова было таким, что его невозможно читать без содрогания. И он знал, что у него спросят, почему он выбирает человека, который больше похож на пирата, чем на капитана флота ОЗЛК.

— Потому что восемь лет назад, когда у новейшего линейного крейсера «Архангел» выгорело ядро прямо посреди парада в честь Дня основания Консорциума, именно Дровосеков в одиночку вышел в открытый космос, вручную перебрал эмиттерную решётку и дотянул корабль до дока. Трибунал признал его виновным в нарушении протокола безопасности, разжаловал и отправил на Фронтир. С тех пор он чинит грузовые баржи и пьёт чёрный чай в таких количествах, что хватило бы, чтобы свалить лошадь. Он псих, социопат и хам. Зато он понимает железо на атомном уровне. И я гарантирую: он вернёт корабль целым.

Он говорил и знал, что говорит правду. Но знал и другое: он отправляет человека на смерть. Знал, что Дровосеков, скорее всего, не вернётся — ведь вероятность потери составляла девяносто четыре процента. Знал и то, что, если капитан не вернётся, он, Шницельман, лишится премии, но не лишится сна: он давно разучился терять сон из‑за людей, которых отправлял на смерть. Наверное, именно это в их конторе и называли профессионализмом.

— Ваша премия при потере судна аннулируется, адмирал, — сухо заметил директор по оптимизации. — Заседание закрыто.

Шницельман встал и кивнул — не из уважения, а потому, что так полагалось. Выйдя из зала, он почувствовал, как плечи его опустились, будто с них сняли тяжесть, которую он нёс два часа. Он подумал, что ему нужно выпить, и знал, где это сделать: в этой конторе было лишь одно место, где можно было пить и не думать о конторе.

Он спустился на лифте до сорокового уровня и зашёл в портовый бар «Шлюз». Здесь пахло синтетическим пивом и разогретым пластиком, а за стойкой стоял робот‑бармен — он не задавал вопросов и не смотрел на тебя так, словно ты был убыточным активом.