Максим Орлов – «Дети бури. Капитан» (страница 3)

— Так точно, господин капитан, — выдавил он сквозь зубы.

Костров, не удостоив его больше взглядом, повернулся ко всей команде, собравшейся в немом ожидании.

— Всем слушать! Этот юнга — под моей личной ответственностью. Кто тронет — ответит мне. Кто позволит себе насмешку — будет мыть гальюн и чистить скребком подводную часть в любую погоду до конца плавания. Всем на места! Поднимаем якорь! Ставим паруса! Курс — на Северное море!

«Надежда» с глухим рокотом лебёдки и скрипом каната, казалось, нехотя вышла из спокойной гавани Копенгагена, подгоняемая свежим, колючим норд-остом. Костров стоял на корме, глядя на удаляющийся, покрытый дымкой берег Дании. Ветер трепал полы его шинели.

За его спиной, в деревянных недрах корабля, копились проблемы: враждебный офицер, жаждущий реванша; тайная пассажирка, чья судьба теперь была неразрывно связана с его собственной; разложившаяся, деморализованная команда, которую предстояло превратить в организм; и та тень, что последовала за ним из Петербурга, чьё присутствие он ощущал всё явственнее. Но под ногами палуба, хоть и скрипя, жила.

Корабль, пусть со скрипом и протестом, слушался руля, паруса, наполняясь ветром, выгибались плотными животами. Это было начало долгого, тёмного пути в неизвестность.

Иного пути у него не было. Море впереди расстилалось холодным, свинцовым полем, полным тайн, опасностей и, возможно, ответов. «Надежда» несла не только его, но и секреты, которые могли изменить ход истории, или же бесследно кануть в пучине, унося с со

Глава 3. Уроки и грязь

Атлантика, в которую «Надежда» вошла после долгого, утомительного перехода через Северное море и пролив Ла-Манш, встретила их не яростным, очищающим штормом, а чем-то куда более изнурительным — мертвой, маслянистой зыбью. Океан лежал неподвижным, свинцово-серым полем, лишь едва заметно вздымаясь и опадая долгой, клонящей в сон и тошноту качкой. Воздух, неподвижный и тяжёлый, был насыщен влажным солёным запахом, смешанным с запахом гниющих водорослей где-то в невидимой глубине. Солнце, скрытое за однородной молочной пеленой облаков, нещадно палило, создавая в замкнутых пространствах корабля невыносимую духоту. В трюмах температура поднималась до невообразимых пределов; бочки с мясом начали издавать сомнительный сладковатый запах, вода в основных цистернах зацветала, покрываясь тонкой зеленоватой плёнкой. Люди, лишённые привычной работы с парусами в свежий ветер, зверели от безделья, духоты и монотонности. Нервы были натянуты, как струны, и конфликт висел в воздухе, гуще морской соли.

Он и разразился у раскалённых котлов, в самом сердце корабельного ада. Лейтенант Артёмов, совершавший обход и всё ещё пытавшийся играть роль строгого начальника, застал старого боцмана Никифорова, по кличке «Морж», сидящим на ящике с углём. Ветеран, лицо которого напоминало старую мореную древесину, а в глазах стояли глубины всех океанов, которые он пересек, просто отдыхал минуту, вытирая пот со лба грязной тряпицей. Этого оказалось достаточно. Артёмов, чьё собственное унижение ещё горело в памяти, искал выхода для накопившейся злобы. Не говоря ни слова, он резко отхлестал старого моряка по лицу перчаткой. Звук был негромкий, но отчётливый, как щелчок бича.

«Морж» медленно поднялся. Капля крови выступила у него в уголку рта. Он посмотрел на офицера не с гневом, а с бездонным, ледяным презрением, затем, не проронив ни звука, плюнул на закопчённую палубу сгустком алой крови, развернулся и ушёл в полутьму кочегарки, скрываясь за грудой угля. Его молчание, эта величественная, гордая покорность, была красноречивее любой жалобы, любого крика. Новость об этом разнеслась по кораблю быстрее, чем по бегучим концами. Команда замерла в ожидании. Взрыв был неминуем.

Капитан Костров действовал немедленно и с холодной расчетливостью хирурга, вскрывающего гнойник. Он приказал боцману собрать всю команду, включая офицеров, на шкафуте под палящим, беспощадным солнцем. Люди стояли, обливаясь потом, лица были мрачны и насторожены.

— На корабле, господа, в долгом плавании, выживают две силы, — начал Костров. Его голос, хриплый от недостатка хорошей воды и постоянного напряжения, резал влажную, спёртую духоту, словно тупой нож. — Устав и кулак. Письменный закон и закон сильного. Устав вы знаете плохо, а многие — и вовсе с ним на «вы». Что ж, сегодня начнём с азов. С закона, который понимают все. Без чинов, без званий, без сословий. Кто считает, что имеет личную, кровную претензию к лейтенанту Артёмову — шаг вперёд. Разберёмся здесь и сейчас. Наглядно.

Наступила тишина, в которой было слышно лишь шипение пара где-то в машинном отделении и скрип корпуса на зыби. Первым, тяжело ступая по деревянному настилу, шагнул вперёд верзила-артиллерист Сашка. Человек с руками, словно вытесанными из дубовых коряг, и простым, открытым, лишённым хитрости лицом. Он молча, глядя прямо в глаза капитану, скинул пропитанную потом робу, обнажив торс, покрытый причудливой картой шрамов — следы якорных цепей, осколков, maybe, и старых поножовщин. Он не сказал ни слова. Его тело говорило за него. Артёмов, побледнев, но всё ещё пытаясь сохранить маску презрительного высокомерия, также сбросил мундир. Под ним оказалось хилое, белое, почти девичье тело столичного жителя.

Схватка была короткой, грязной и беспощадной, как и всё в этой морской жизни. Артёмов, вероятно, обучавшийся благородному искусству бокса у какого-нибудь английского тренера, пытался работать изящно: отходил, выставлял длинную руку, наносил точные, щёлкающие удары. Один из них рассек Сашке бровь, и кровь залила ему глаз. Но артиллерист лишь хмыкнул, будто отогнав надоедливую муху, и пошёл вперёд. Его атака была сокрушительной и примитивной, как удар тарана. Он пробил оборону, схватил лейтенанта в мощные объятия, поднял и с глухим стуком повалил на палубу, сел сверху и начал методично, беззлобно, подобно молоту, молотить массивными кулаками по рёбрам, животу, лицу. Хруст костей смешался с хриплыми всхлипами. Когда тело под ним обмякло, а лицо превратилось в кровавую маску, Костров резким движением оттащил Сашку за плечо.

— Всё! — прогремел капитан. — Честь удовлетворена. Закон кулака исполнен. Теперь — место уставу и работе. Артиллерист Сашка! Отличный кулак. Отныне ты отвечаешь за физическую подготовку команды. Будешь учить их драться, чтобы драться не пришлось. Лейтенант Артёмов! Встать! — Тот, забиваясь в судорогах, с трудом поднялся на локти. — Учись. Следующий конфликт на этом корабле — если кто-то посмеет его затеять — решим так же. Всем понятно?

Это был гениальный и жестокий ход. Он не наказал Сашку — он возвысил его, сделав своей правой рукой, своим голосом и силой в матросской среде. Артёмов же, униженный на глазах у всей команды, избитый до полусмерти простым матросом, потерял последние крупицы авторитета навсегда. Но команда увидела не просто жестокость. Она увидела странную, железную справедливость. Капитан был суров, как сама стихия, но он дал обиженному право на ответ. Он уравнял их в момент расправы. Это был урок, выжженный в памяти болью и кровью.

Анна, тем временем, оказалась не обузой, а странным, тихим сокровищем. Её цепкость и природная ловкость, отточенная, вероятно, годами страха и погони, позволили ей уже через неделю карабкаться по вантам и леерам быстрее иных опытных марсовых. Её тонкие, но невероятно сильные от постоянной работы с картами и инструментами пальцы лихо вязали сложнейшие морские узлы — беседочный, шкотовый, удавку — быстрее старых боцманов. Матросы, ворча и поначалу отпуская похабные шутки в её сторону, постепенно начали принимать её, сначала как диковинку, потом как своего. Она не лезла в разговоры у котла, не пила с ними ром, молча, как тень, выполняла свою работу, но всё видела, всё слышала и, казалось, всё запоминала. Иногда Костров замечал, как она, стоя у борта, смотрит не на воду, а на небо, на звёзды, шевеля губами, словно сверяя видимые светила с некой картой в своей голове.

Но в этой душной, напряжённой атмосфере предательство созрело, как гнойник. Оно пахло конкретными вещами: гнилой солониной, перегорелым жиром с камбуза и потом страха. Кок, усатый детина по прозвищу Борщ, слишком часто стал маячить у левого борта на пути к югу, особенно в ясные дни, словно что-то высматривая на горизонте. Его глаза бегали, движения стали суетливы. Костров поручил Сашке установить за ним негласное наблюдение. А сам, в свою ночную вахту, когда океан был похож на чёрное зеркало, усыпанное осколками звёзд, решил подкараулить его лично.

Расчёт оказался верным. Ближе к четырём утра, когда сон наиболее крепок, Борщ, озираясь, как затравленный зверь, выскользнул из камбуза и прокрался к планширу левого борта. В его руках была не просто бутылка — это был целый маленький поплавок с водонепроницаемым корпусом, явно сделанный умелыми руками. Он быстро прикрепил к нему что-то, взвёл миниатюрный механизм, похожий на часовой, и уже приготовился запустить его в воду. В этот момент Костров отделился от тени грот-мачты и оказался прямо за его спиной. Одним тихим, стремительным движением он прижал предателя к деревянному борту, приставив лезвие кортика к пульсирующей жиле на шее.