Максим Орлов – «Дети бури. Капитан» (страница 2)

Он отступил на шаг и словно растворился в сгущающихся сумерках утра, слившись с другими тенями города. Костров не стал преследовать. В его словах не было бравады. Была лишь холодная уверенность капитана, ведущего корабль через туман, полный скрытых рифов. Охота началась. Но теперь и охотник знал, что его жертва вооружена, предупреждена и готова превратиться в хищника.

Ему нужно было до рассвета добраться до Кронштадта. До «Надежды». До этого японца Такамуры, который был явно не просто натуралистом. До начала пути, который уже пах в его воображении не славой и открытиями, а соленым ветром, кровью на палубе и ледяной пеной мыса Горн. И еще — тонким запахом миндаля, запахом большой тайны и большой опасности, которую он теперь должен был не только доставить, но и защитить. Он снова сжал эфес шпаги. Сталь ответила ему тихим, уверенным теплом.

Глава 2. «Надежда» и её секреты

Кронштадт встретил его серым, низким небом, пронизывающим влажным ветром с Финского залива и воем бесчисленных чаек, круживших над портом, словно призраки былых морских походов. Чёрные воды акватории, густо усеянные судами всех мастей и состояний, пахли смолой, ржавым железом и гниющей тиной. «Надежда» стояла на внешнем рейде, несколько особняком, словно стыдясь своего вида. Её корпус, выкрашенный в унылый чёрный с единственной жёлтой полосой по ватерлинии, уже облезающей и покрытой зеленоватой плёнкой, казался угрюмым и неприветливым. С первого взгляда, брошенного с шаткого катера, опытный глаз капитана Кострова отметил множество грехов: такелаж требовал срочной перетяжки, медная обшивка ниже ватерлинии зеленела от окиси, а на палубе, несмотря на формальный порядок, царила та особенная, уставшая от безысходности суета, что говорит о разложении дисциплины более красноречиво, чем открытый бунт.

Поднявшись на борт по скрипучим траповым сходням, капитан ощутил под ногами неровную, местами подгнившую палубную доску. Его встретил на почти пустом юте первый офицер — лейтенант Арсений Воронов. Молодой, лет двадцати пяти, но с глазами старика, в которых читалась целая хроника разочарований, усталости и горького цинизма. Его мундир был аккуратно поношен, но чист до последней пуговицы, что в данной обстановке выглядело почти вызовом.

— Личный состав в сборе, господин капитан, — голос Воронова был глуховат, лишённый каких-либо интонаций. — Ждут, когда их начнут ломать о новую службу. Как это принято.

— Ломать уже нечего, лейтенант, — отрезал Костров, окидывая острым, как шпага, взглядом серые, замёрзшие, недоверчивые лица, выстроенные на шкафуте. Он медленно прошёд перед шеренгой, изучая каждого. Это были не воины, а тени. Одни — обветренные, с шрамами и пустыми глазами старых морских волков, прошедших через ад штормов и казённой пайки. Другие — юные, испуганные, но уже успевшие научиться рабской покорности. — Будем строить. С нуля. Из того, что есть. Кто не готов — шаг вперёд. Не буду тратить время. Отправим на берег с позорной статьёй и без жалованья.

Наступила тягучая, ледяная тишина, нарушаемая лишь скрипом рангоута и далёким криком чаек. Никто не шагнул. Но в этих опущенных глазах он прочёл не рвение, не надежду, а лишь тупое отчаяние и усталость. Этих людей уже всё равно некуда было посылать. Для них «Надежда», этот потрёпанный корвет, был последним клочком земли, последним шансом не сгинуть в трущобах или на каторге. Среди них выделялся один — лейтенант Артёмов, стоявший чуть в стороне от общей шеренги. Щёголь с идеально выбритыми щеками, в слишком новом для этого судна мундире, с высокомерным, холодным взглядом. Сын какого-то важного петербургского чиновника, явно сосланный на флот «для приобретения опыта» или в наказание. Он уже смотрел на Кострова с немым, но отчётливым вызовом, оценивающе, сверху вниз.

Первые сутки ушли на беглый, но дотошный осмотр корабля и проверку запасов. То, что открывалось взору, могло привести в отчаяние кого угодно. В трюмах, пахнущих сыростью, крысиным помётом и гнилью, царил хаос. Бочки с солониной оказались частично протекающими, их содержимое вызывало серьёзные сомнения. Мешки с сухарями были влажными на ощупь и отдавали затхлостью. Запасы парусины, хранившиеся в кормовом кладовом, были поражены плесенью и в полной негодности. Судовые инструменты — секстанты, хронометры, компасы — либо отсутствовали вовсе, либо находились в плачевном, неточном состоянии. Костров молча, с каменным лицом, вносил заметки в свой походный журнал, чёрная кожаная обложка которого уже была потёрта в сотнях плаваний. Скандалить сейчас, устраивать разносы и требовать немедленных объяснений означало похоронить миссию в зародыше, ещё не выйдя из родных вод. Он должен был заставить этот корабль жить, вдохнуть в него душу, и для этого требовалась не ярость, а холодная, расчётливая воля.

В Копенгагене, их первой остановке для пополнения запасов угля, пресной воды и хоть какого-то провианта, ситуация обострилась. Ночью, когда городские огни мерцали вдалеке туманными звёздами, а на корабле, за исключением вахты, все спали тяжёлым сном усталости, Костров совершил свой обычный обход. Он проверял трюмы, прислушивался к скрипу корпуса, к дыханию спящего судна. В глухом отсеке, отведённом под хранение запасного такелажа и экзотических грузов вроде связок имбиря и перца, его острый слух уловил едва различимый шорох — не крысиный, а слишком осознанный. В углу, под свисающими, словно кишки гигантского существа, корнями имбиря, он различил, прищурившись, свернувшуюся калачиком фигуру. Не мальчик — это было ясно по очертаниям даже под мешковатой робой. Девушка. Юная, грязная, истощённая до предела, с всклокоченными тёмными волосами, выбивавшимися из-под матросской шапки. В её тонкой, но цепкой руке был зажат нож — не оружие моряка, а простой кухонный нож, но заточенный до бритвенной остроты. И глаза, огромные, тёмные, огромные от голода, страха и безумия, смотрели на него не с мольбой, а с вызовом загнанного, но не сломленного дикого зверя.

— Анна Каренина? — хрипло, почти машинально спросил Костров, назвав первую пришедшую на ум аристократическую фамилию, звучавшую в этой обстановке полным абсурдом.

— Просто Анна, — голос её был срывающимся от неиспользования, но твёрдым, как сталь клинка в её руке. — Анна Лознева. Дочь картографа Егора Лознева. Его убили в Петербурге за карты. Русских поселений на Аляске и северо-западном побережье Америки. Они у меня. Я выучила их наизусть, прежде чем сожгла. Я знаю те берега, их бухты, мели и течения лучше, чем ваши штурманы знают изгибы Финского залива.

Она была живым, дышащим, смертельно опасным грузом. Гораздо опаснее любой бочки с порохом или ящика с ядрами. Беглая, с компрометирующими знаниями государственной важности. Её присутствие на борту, если раскроется, было бы смертным приговором не только для неё, но и для всей миссии, для каждого члена экипажа. Это был не пассажир, а мина замедленного действия.

Но в её взгляде, в этой яростной, отчаянной хватке за жизнь, в готовности умереть, но не сдаться, он с болезненной ясностью увидел своё собственное отражение. Ту же слепую, упрямую, почти безумную волю к правде, к справедливости, которую он нёс в себе с того самого дня, как взял в руки отцовскую шпагу, пытаясь понять тайну его гибели. Она была из его мира — мира теней, секретов и крови, случайно заброшенная на этот ржавый корвет.

— На палубу, — сказал он резко, без эмоций. — Я найду тебе перешитую форму юнги. С этого момента ты — юнга Алексей Новиков. Свалишься с реи во время работ — сдохнешь как собака, и я даже не спущусь за твоим телом, чтобы предать его морю. Выдашь себя, проболтаешься или попытаешься предать — утоплю лично, не моргнув глазом. Твоя жизнь теперь ничего не стоит и принадлежит кораблю. Поняла?

Она кивнула, коротко и резко, не выпуская ножа из руки. Доверием здесь и не пахло — был лишь временный, хрупкий союз двух хищников, загнанных в один угол.

Наутро, когда Анна в неуклюже перешитой форме, скрывающей её формы, но не скрывающей странной грации движений, вышла на палубу для распределения работ, лейтенант Артёмов не сдержал громкой, язвительной усмешки, обращённой к стоявшему рядом Воронову.

— Батюшки, господин капитан, мы что, цирк собираем, что ли? Балаган на воде? Кто это будет у нас сегодня развлекать? Мальчик-с-пальчик?

Костров медленно развернулся и подошёл к нему вплотную. Разница в возрасте и опыте была не так велика, но от капитана исходила такая концентрация неоспоримой, холодной власти, что Артёмов невольно отступил на полшага. От Кострова пахло солёным ветром, металлом и решимостью.

— Это новый член экипажа, — произнёс Костров тихо, но так, что каждое слово было слышно на носу. — Мой личный выбор. А это — мой корабль. Мои правила. Тебе это не нравится, лейтенант Артёмов? — Он сделал паузу, глядя, как надменность в глазах молодого офицера медленно тает, сменяясь сначала недоумением, а потом липким, животным страхом. — Прекрасно. Следующая шлюпка на берег отходит через час. Без жалованья за весь прошедший срок, без рекомендаций, с отметкой в личном деле о несоответствии. Выбирай. Сейчас.

Молчание, повисшее после этих слов, было густым, как смола, и тяжёлым, как свинцовое небо перед штормом. Артёмов побледнел, его пальцы судорожно сжались. Он понимал, что такое клеймо навсегда закроет для него все двери, не только во флоте, но и в свете. Он опустил глаза, уступив в этом первом, но решающем поединке воль.