Максим Орлов – «Дети бури. Капитан» (страница 4)

— Кому? — одно слово, выдохнутое прямо в ухо, прозвучало тише шелеста волн, но было полнее грома.

Тот задрожал всем телом, почувствовав холод смерти на коже.

— Англичанину… Шкиперу «Саутбриджа» … в Копенгагене подошёл… Сулил деньги… много…

— Что передаёшь?

— Координаты… время… про заход за углём в Кейптауне… маршрут… и… и про пассажира… про особого пассажира… — голос кока превратился в стонущий шёпот.

Костров не стал звать караул, поднимать шум. Он действовал с быстротой и беспощадностью одинокого хищника. Он вырвал у того из рук поплавок, сунул за пояс, а затем, волоком, не обращая внимания на приглушённые всхлипы, притащил предателя на середину палубы, под тусклый свет висящего фонаря. И тогда он громко, пронзительно свистнул в свою серебряную дудку — сигнал тревоги, который резал ночную тишину, как сирена.

Люди высыпали на палубу испуганные, сонные, хватая что попало под руки. Они увидели капитана, стоящего над скорчившимся коком.

— Шпион! — одно слово Кострова прозвучало громче любого пушечного выстрела, отозвавшись эхом в их ошарашенных сердцах. — Законы военного времени. Измена на походе. Пойман с поличным.

Он не стал стрелять. Выстрел был бы актом милосердия, быстрым и почти благородным. Он не стал устраивать формальный суд — на это не было ни времени, ни нужды. Закон здесь был он сам. Схватив Борща за воротник, он подтащил его к самому краю палубы, к месту, где тёмная, маслянистая вода кипела и пенилась под движением винта. На секунду он посмотрел в его глаза, полные животного, немого ужаса, в которых уже не было ни мольбы, ни оправданий, только чистое, первобытное осознание конца. И толкнул.

Короткий, обрывающийся на полуслове крик. Глухой всплеск в кромешной черноте. И ничего. Только монотонный шум машины и шелест рассекаемой воды. Костров обернулся к бледным, застывшим в леденящем ужасе лицам команды. Его собственное лицо было как изваяние.

— Вот так быстро кончается тот, кто продаёт своих, — его голос был ровным, металлическим. — Он уже на дне. И память о нём сгниёт быстрее, чем его тело. Теперь все на места. Спать. Завтра с рассветом — учения по абордажу. На шлюпках. Без поблажек.

Он развернулся и ушёл к себе в каюту, оставив команду в оцепенении, в том самом леденящем молчании, что страшнее любого шторма. Жестокость была необходима. Она была тем самым цементом, единственным возможным скрепляющим раствором для этого разваливающегося, ржавого экипажа. Но с каждым таким актом беспощадной воли, с каждым подобным жертвоприношением во имя порядка, что-то внутри него самого, Николая Кострова, неумолимо каменело, покрываясь той же толстой, нестираемой коркой соли, что покрывала борта «Надежды», медленно разъедая дерево и металл, приближая неотвратимый конец. Он шёл по этому пути, и назад дороги не было. Только вперёд, сквозь грязь уроков, к цели, окутанной туманом.

бой всех, кто осмелился их коснуться.

Глава 4. Мыс Горн

Мыс Горн — это не географическая точка. Это диагноз мироздания, состояние, в которое погружается весь мир, конец всякой человеческой логики и начало древнего, слепого хаоса. Здесь обрываются линии всех карт, теряют силу все написанные уставы и законы. Остаётся только рёв. Рёв ветра, который рвёт трёхслойную парусную ткань, как гнилую марлю, и свистит в тысячах снастей, словно в расстроенных струнах космической арфы безумия. Рёв воды, вздымающейся не волнами, а целыми движущимися стенами из чёрного обсидиана, выше клотиков мачт, чтобы затем обрушиться с таким грохотом, будто ломаются рёбра планеты. И рёв людей — точнее, то, во что превращается человеческий голос, — в котором уже не было слов, только животный, подсознательный, доисторический ужас перед абсолютной, равнодушной мощью.

«Надежда» трещала и стонала по всем швам, как живое, истекающее соками существо. Её корпус, казалось, скручивало в немыслимой агонии. Первый же встречный, «горновский» вал, пришедший словно сбоку, с высоты птичьего полёта, ударил по рулевому устройству, и вывел из строя штурвальную передачу. Теперь корабль, лишённый воли, слепо бросало с волны на волну, и только чудо, да ещё остатки инерции винта удерживали его от немедленного опрокидывания. Люди, примётанные верёвками к леерам и стойкам, в кромешной тьме, прорезаемой лишь бешеными вспышками молний и фосфоресцирующим свечением пены, откачивали воду аварийными помпами, били деревянные клинья в расходящиеся с мерзким скрипом пазы обшивки. Каждый новый треск древесины, доносившийся из трюма, отзывался ледяным уколом в сердце капитана Кострова. Он знал, что значит этот звук. Это был голос смерти, точащей свой зуб о борт его корабля.

Капитан не сходил с открытого шкафута тридцать часов подряд. Он превратился в статую из соли, льда и ярости. Он кричал команды, но ветер, превышающий шестьдесят узлов, вырывал слова изо рта и уносил в небытие, как пушинки. Приходилось показывать жестами, размахивать руками, бить кулаком в спину оцепеневших от страха матросов, толкая их к шпилям для подтягивания расходившихся такелажей, к ведрам и насосам. Рядом с ним, пристёгнутая отдельным концом к основанию компаса, находилась Анна. Её перешитая форма промокла насквозь, лицо было покрыто белой коркой засохшей соли, а губы посинели от холода. Но она не пряталась. Она подавала ему концы тросов, которые нужно было передать, кричала что-то на ухо, её глаза в сполохах молний горели не страхом, а странной, почти безумной решимостью. Она видела в этом аду подтверждение чему-то — может, собственной теории, что мир в основе своей враждебен, и выживает лишь тот, кто сжимает волю в кулак.

Грохот, который раздался на рассвете второго дня шторма, был не похож ни на что слышанное ранее. Это был не резкий звук ломающегося дерева, а глубокий, древесный, рокочущий стон, идущий из самых недр корабля. Грот-мачта, та самая гигантская сосна, что пронизывала сердце «Надежды» от киля до небес, надломилась у самой палубы, в месте, подточенном гнилью и ржавчиной. На мгновение она замерла, скрипя, как умирающий великан, а затем рухнула на шкафут. Падение унесло за собой не только паруса и реи — оно увлекло в хаос обломков и тросов пятерых матросов, работавших у её основания. Один из них, юнга лет пятнадцати, мальчишка с веснушками из Архангельска, даже не успел вскрикнуть. Его просто смело за борт взметнувшимся, как живая стена, гребнем волны, как пылинку.

И сквозь этот адский гам — вой ветра, треск дерева, крики людей — Костров вдруг услышал другой голос. Низкий, размеренный, бархатный, не срывающийся на крик, а, казалось, прорезающий бурю своим спокойствием. Отец Михаил, корабельный священник, тучный, добродушный на вид человек, которого многие считали бесполезным довеском к команде, стоял, привязанный у грот-люка. Он не молился, укрывшись в каюте. Он стоял лицом к несущейся стене воды и ветра, держа в руках небольшой походный складень, и читал прямо в лицо стихии, и слова его были слышны, будто их доносило само эхо бедствия: «…Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… на водах тихих поселяет меня… Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, ибо Ты со мною… Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня…»

И что-то в этом голосе, в этой немыслимой духовной стойкости, заставило на миг очнуться даже обезумевших от ужаса матросов. Они не стали верующими в одно мгновение, но этот голос был якорем в кромешном хаосе, напоминанием, что есть не только материя, рвущаяся в клочья.

Тем временем, в роскошной, отделанной красным деревом и латунью каюте парохода «Саутбридж», мирно двигавшегося на север, в сторону Панамы, подальше от ужасов Горна, царила атмосфера совсем иного напряжения. Капитан Эдмунд Шелтон, англичанин с лицом хищной птицы и холодными глазами цвета стали, изучал только что переданную ему шифрованную депешу. Рядом, попивая превосходный херес, сидел его «гость» — человек, известный на борту как мистер Смит, торговец мехами. Настоящего имени Шелтон не знал, да и не стремился знать.

— Интересно, — произнёс Шелтон, откладывая бумагу. — Наши друзья на «Надежде» дошли до Горна. Борщ, к сожалению, вышел из игры. Неумеха. Но канал связи через метеорологические буи, как вы и предполагали, сработал. Последний сигнал был о сильном шторме и критических повреждениях.

Мистер Смит, человек неопределённого возраста с невыразительными, но необычайно внимательными глазами, поставил бокал.

— Шторм — наш лучший союзник, капитан. Природа сделает за нас чёрную работу. Агенты, внедрённые в команду, получат возможность ликвидировать картографа в суматохе. Его смерть будет списана на стихию. Исчезновение же капитана Кострова… будет воспринято как трагическая, но закономерная потеря в таком походе.

— А если они выживут? — спросил Шелтон, в голосе его звучал не страх, а лишь профессиональная оценка рисков.

— Тогда мы встретим их в Тихом океане, — мягко ответил Смит. — «Призрак» уже вышел из Вальпараисо. Он ждёт. Наше преимущество в том, капитан, что они ищут старые русские поселения, а мы… мы уже знаем, что там есть нечто гораздо более ценное, чем полузаброшенные фактории. Им нужны карты. А нам нужно то, что на этих картах обозначено особым, тайным шифром покойного Лознева. Шифром, который, как мы полагаем, знает его дочь. Поэтому она пока должна жить. До поры.