Максим Орлов – «Дети бури. Капитан» (страница 5)

В его голосе не было ни капли сомнения. Это был не авантюрист, а управленец, стратег, чья игра велась на карте, охватывающей полмира.

— И вы уверены, что ваш человек на борту, этот… «Призрак», справится? — уточнил Шелтон.

— Он не «мой», — поправил Смит. — Он — профессионал. Наёмник высшего класса. Он уже там. И он уже среди них. Для него не существует понятий «свой» или «чужой». Только цель и плата. А плата ему обещана весьма существенная. Так что будем надеяться, что Горн сделает своё дело. А если нет… что ж, у нас есть запасные варианты.

В самый пик шторма, когда «Надежда» лежала почти на борту, а палуба представляла собой отвесную, скользкую гору, по которой перекатывались тонны ледяной воды, на корме, укрытой от прямого взгляда с мостика обломками рангоута, зашевелились тени. Это были не матросы. Их движения, даже в этом безумии, были слишком целенаправленными, кошачьими. Двое, одетых в чёрные, облегающие прорезиненные бушлаты, непохожие на грубую матросскую робу, вели к планширу маленькую, сопротивляющуюся фигуру. Это был Такамура. Японец, принятый на борт в Копенгагене как эксперт по восточным течениям и языкам. Его ценные знания были ни к чему тем, чья цель была иной. Цель была ясна: сбросить его за борт и списать гибель на всепоглощающую стихию.

Костров, чьи глаза, привыкшие к темноте и хаосу, улавливали любое движение, отличное от хаотичной борьбы за выживание, заметил это шевеление тени. Он не стал кричать, предупреждая — в этом реве его бы всё равно не услышали. Он просто исчез с мостика. Соскользнув по мокрым леерам, он протёк по залитой водой, наклонной палубе, как тень, сливаясь с брызгами, мраком и летящей пеной. Шпага его отца — длинный, прямой клинок с простой гардой — молча вышла из ножен. Он подобрался сзади, когда один из нападавших уже занёс нож над Такамурой. Удар был нанесён не в спину — это было бы убийством, а не защитой. Удар был точен, профессионален: сильный тычок эфесом под ребро, в область почки. Это не смертельно, но невыносимо болезненно и мгновенно выводит из строя.

Нападавший вскрикнул, больше от шока и неожиданности, чем от боли, и рухнул на палубу, корчась и хватая ртом ледяной воздух, смешанный с водой. Второй, обернувшись, увидел в мгновенной, синей вспышке молнии бледное, обезличенное чистой яростью лицо капитана, его глаза, сверкавшие, как клинок. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Он отступил к самому краю планшира, где бушующая бездна уже лизала палубу, и без колебаний прыгнул в кипящую черноту, предпочтя быструю смерть в пучине медленной — от руки этого демона в форме русского офицера.

Костров подхватил Такамуру, который поскользнулся и упал. Японец был бледен, но странно спокоен. В его тёмных, раскосых глазах, мелькнувших в очередном отсвете, читалась не благодарность, а холодная, почти безразличная оценка происходящего, будто он был не жертвой, а наблюдателем в чужом эксперименте. Он кивнул, коротко и резко, и, высвободившись из хватки капитана, скрылся в темноте, растворившись среди обломков, как будто и не было только что попытки его убийства. Эта отстранённость была почти пугающей.

Воспоминание Кострова прорезало сознание, как молния среди туч:

Он, пятнадцатилетний, стоит на краю поля под Вязьмой. В руках у него та самая шпага, тяжелая, непривычная. Отец, высокий, прямой, с усами, тронутыми сединой, поправляет его стойку.

«Запомни, Коля, — говорит отец, и в его голосе нет привычной мягкости, только сталь. — Клинок — это последний аргумент. Но если уж взял его в руку, действуй без колебаний. Противник не даст тебе второго шанса. И не ищи в его глазах ни злобы, ни справедливости. Ищешь правду — ищи её до боя. В бою есть только цель: выжить и победить. Всё остальное — для мёртвых и для проигравших».

Он тогда не до конца понял. Теперь, чувствуя липкую влагу на эфесе (вода? или кровь того, кто лежит на палубе?), понимал с пугающей ясностью. Отец готовил его не к дуэли, а к войне. К той самой войне, в которую он, сам того не зная, уже вступил.

Утро после шторма было похоже на пробуждение в другом, вымершем мире. Буря отступила, оставив после себя вымотанный до предела, покалеченный корабль и палубу, поседевшую от засохшей соли, будто от инея. Воздух, всё ещё холодный и влажный, был непривычно тих. Словно сама природа, истрепавшая «Надежду», теперь отдыхала. Солнце, бледное и негреющее, пробивалось сквозь разорванные облака.

Начали подсчитывать потери. Цифры были безжалостны. Пятеро погибших безвозвратно: трое смыты за борт, двое раздавлены обломками мачты. Двенадцать раненых, из них трое — тяжело. Среди горы обломков грот-мачты, которую уже начали расчищать под руководством хриплого, но не сломленного боцмана «Моржа», нашли того самого раненого — того, кого ударил Костров. Он был жив, но его состояние не оставляло надежд. Перелом рёбер, вероятно, повреждено лёгкое. Он лежал, прислонясь к разбитому шлюпбалку, и пузырясь алой кровью при каждом хриплом вдохе.

Костров, сняв на мгновение промокший китель, склонился над ним. Лицо матроса было ему незнакомо — один из тех, кого взяли в Кронштадте в последний момент. Умирающий, почувствовав присутствие, открыл глаза. Взгляд его был мутным, но в нём вспыхнула последняя, странная искра — не просьбы о пощаде, а чего-то иного. Увидев склонившееся над ним лицо капитана, он прошептал, обнажая окровавленные зубы в подобии улыбки или гримасы боли:

— Капитан… я… не со зла…

Костров молчал, пристально глядя на него.

— Пембридж… — выдохнул матрос, и слово было едва слышно. — Он… сказал… «Призрак» … Он уже… с вами… Ждёт… в тихом… месте… ждёт…

Судорога прошла по его телу. Он попытался что-то ещё сказать, но из горла вырвался лишь булькающий звук. Затем взгляд застыл, уставившись в внезапно прояснившееся холодное небо. Всё было кончено.

Костров медленно разжал пальцы, даже не заметив, что сжимал кулаки до боли. Он поднялся и отошёл от тела. Команда, занятая расчисткой, украдкой поглядывала на него. Они видели сцену, но не слышали слов. В воздухе висело тяжёлое, невысказанное подозрение.

Капитан подошёл к поручням и уставился на восток, туда, где небо начинало светлеть, открывая бескрайние просторы Тихого океана. Враг был не где-то там, далеко. Он не был абстрактной угрозой из Петербурга или коварным англичанином на быстром пароходе. Враг был уже здесь, на борту. В плоти и крови. Его агенты готовы были убивать даже в аду у мыса Горн, рискуя жизнью не ради спасения корабля, а ради тёмной, чуждой цели. «Призрак».

Это слово теперь висело в воздухе, как миазм. Первая кровь в этой тайной войне была пролита его рукой, пусть и в защиту. Но это была лишь первая. И Костров понимал, что теперь ему предстоит не просто вести корабль через океан. Ему предстояло вести корабль, кишащий врагами, к цели, которая, возможно, уже известна тем, кто следует по его следам. И единственным его оружием оставались его воля, шпага отца и горстка людей, которым он, возможно, мог доверять. Одним из таких людей оказался отец Михаил, который, закончив краткую молитву над телами погибших, подошёл к капитану.

— Тяжёлая цена, капитан, — тихо сказал священник, его голос был хрипл от крика в шторм. — Но они уплатили её не зря. Корабль жив.

— Корабль жив, — без эмоций повторил Костров, не отрывая взгляда от горизонта. — А что внутри него — пока вопрос. Вы слышали, отче, его последние слова?

Отец Михаил покачал головой.

— Нет. Но я видел его лицо. Он не каялся. Он… предупреждал.

— Да, — коротко бросил Костров. — Он предупреждал. О том, что худшее — ещё впереди. И что оно уже здесь.

Он обернулся, чтобы отдать приказ о погребении. Но в его голове уже строились планы не по починке корабля, а по поимке призрака, который обрёл плоть и кровь среди его команды. Мыс Горн остался позади. Но настоящая битва только начиналась.

Глава 5. ПЕРВАЯ КРОВЬ «МСТИТЕЛЯ»

Тишина, воцарившаяся после Горна, была не благословенной, а мертвой, настораживающей.

Она давила на барабанные перепонки гулким, ненатуральным звоном, контрастируя с оглушительным многодневным ревом, который ещё отдавался в ушах. Тишина эта была полна скрипов, стонов и других звуков, ранее заглушаемых бурей: тяжёлое дыхание механизмов, беспокойный шелест воды в повреждённом корпусе, нервный, пронзительный крик одинокого альбатроса. «Надежда» представляла собой жалкое, но всё ещё живое зрелище. Грот-мачта отсутствовала вовсе, словно ампутированная конечность, оставив после себя лишь изуродованный пень, обвязанный тросами и обшитый досками. Фок-мачта и бизань устояли, но стояли они, как раненые ветераны, обильно перебинтованные «бурундуками» — тугими витками из обрывков парусов, смолёного троса и старых одеял. Палуба, выскобленная до бледного, почти белого дерева яростным трудом матросов, всё ещё хранила в глубоких щелях и стыках тёмную, солёную грязь и въевшиеся пятна цвета ржавчины — отмыть кровь, пролитую у мачты, было невозможно. Она стала частью корабля, как шрамы становятся частью кожи.

Команда двигалась по этой палубе, как призраки, как сомнамбулы. Движения были замедленные, автоматические, лишённые энергии. Глаза, опущенные вниз или устремлённые в пустой горизонт, избегали встречных взглядов. Потеря пятерых своих, пущенных на корм ледяным рыбам у самого края света, — это не просто лаконичные строчки, которые предстояло внести в судовой журнал. Это была осязаемая пустота на соседней койке в кубрике, тягостное молчание за общим котлом во время раздачи скудной похлёбки, лишняя, никем не взятая порция черствых сухарей. Отец Михаил, лицо которого осунулось и стало строгим, отслужил короткую, но пронзительную панихиду на корме. Слова псалмов, которые он читал своим низким, устойчивым голосом, подхватывались ветром и уносились в серую даль, словно души погибших. Костров стоял навытяжку во главе построения офицеров, чувствуя на своей спине тяжесть десятков взглядов. Он был их капитаном. Их судьёй, вынесшим приговор Борщу. И — в глазах некоторых — их палачом. Эта триада власти и ответственности давила на его плечи несравнимо тяжелее любой мачты.