Максим Орлов – «Дети бури. Капитан» (страница 7)

— Пристрелка, — холодно, как будто констатируя погоду, произнёс Воронов, не отрывая глаз от трубы. — Следующим залпом накроет. Батарея из трёх, может четырёх скорострельных орудий новейшего образца. У нас… — он не договорил. У них были старые, гладкоствольные карронады, эффективные только на малой дистанции, да и те обслуживала полуживая от усталости прислуга.

— Лево руля! Полный борт! Все, кто свободен, на вёсла шлюпок! Дать максимум парусов на том, что есть! — закричал Костров, перекрывая нарастающий гул страха. — Не отвечать! Повторяю, не отвечать!

Это была унизительная тактика бегства, позорная для военного корабля. Но это был единственный шанс. «Надежда», тяжело кренясь, со скрипом повреждённого руля попыталась отвернуть, поставить корму к противнику, подставить наименее уязвимую часть. Гребцы на уключинах шлюпок, опущенных за борт, надрывались, мышцы вздувались жилами на шеях. Но «Мститель» был быстрее, маневреннее. Он описывал плавную, широкую дугу, легко отрезая им путь к отступлению, как опытный волк отрезает от стада слабого, хромого оленя.

Второй залп лёг уже вдоль всего их борта, строем. Два ядра с резким шелестом прошили и без того рваные паруса фок-мачты, увеличивая дыры. Одно шлёпнулось в воду в метре от борта, обдав всех ледяными брызгами. Но третье… Третье ударило в корпус на уровне ватерлинии, чуть позади миделя. Раздался глухой, болезненный удар, будто гигантский кузнец ударил молотом по наковальне. «Надежда» содрогнулась всем своим телом, от киля до клотиков. Послышался отчётливый, жуткий треск ломающейся древесины. Не пробоина навылет, но серьёзная, глубокая травма.

— Раненые есть?! — завопил Костров.

— Пока нет, капитан! — донёсся голос Сашки из-под дыма и пыли.

В этот момент, пока Костров отчаянно строил в голове следующий манёвр, пытаясь использовать слабый ветер и остатки пара в котлах, в его каюту, оставленную открытой в суматохе, постучали. Вернее, там уже стоял перепуганный, бледный юнга, который делал уборку. На столе, где только что лежали разложенные карты, теперь лежал предмет, которого там не было минуту назад. Его никто не приносил. Он просто… материализовался.

Это был стальной, проржавевший от морской соли медальон на простой, грубой железной цепочке. Костров, оторвав взгляд от жуткой панорамы за окном, медленно подошёл, взял его. Металл был холодным, почти ледяным. Пальцы сами нашли почти невидимую защёлку. С лёгким щелчком медальон открылся.

Внутри, под потрескавшимся, но ещё целым стеклом, была миниатюра. Небольшой акварельный портрет. Его сестра, Маша. Ей семнадцать. Она улыбается той светлой, безмятежной улыбкой, которая жила только в памяти. В её ясных, голубых глазах — вся беззаботность их погибшего, поместного детства в Тверской губернии. На заднем плане — узнаваемый уголок их усадебной библиотеки, полки с книгами в кожаных переплётах. Портрет был сделан заезжим художником за неделю до пожара. За неделю до того, как ночью вспыхнул флигель, где спала Маша. Её не смогли спасти. Следствие говорило о неисправности печи, но были и слухи о поджоге. Виновных так и не нашли.

Холод, более пронзительный, чем у мыса Горн, прошёл по его спине и сковал внутренности, будто льдом. У него не было ни секунды сомнений. Это было послание. От Вальтера. Это был не просто пират, охотящийся за грузом. Это был выстрел в самое незащищённое место, в сердце, в душу. Враг знал его. Не как капитана Кострова, командира экспедиции. А как Алексея, брата Маши, сына Виктора Кострова. Знал его до костей, до старых, никогда не заживающих ран, до самых потаённых и болезненных воспоминаний. Игра велась не за сундук. Игра была за его рассудок, за его волю, за его человечность.

Воспоминание ударило, как второе ядро:

Лето. Жара. Пахнет сеном и пылью. Он, десятилетний, гоняет с Машей по саду, она смеётся, её белое платье мелькает среди яблонь. Он догоняет, хватает за руку, она вырывается, и её смех звенит, как колокольчик. «Лёша, отпусти! Я тебе потом из малины варенье украду!» А потом ночь. Крики. Зарево. Отец в одной рубашке бежит к пылающему флигелю, его сдерживают двое дворовых. Он, Алексей, стоит, прижавшись к холодной стене главного дома, и смотрит, как рушится крыша, и этот треск горящих балок навсегда смешивается в его памяти со звонким смехом сестры. И чувство полного, абсолютного бессилия.

Он захлопнул медальон с такой силой, что стекло треснуло. Сунул его во внутренний карман кителя, прямо у сердца. Вышел на палубу. Бой, если это можно было назвать боем, затихал. «Мститель», сделав своё дело — продемонстрировав подавляющее превосходство, нанеся болезненную рану и отправив леденящее душу послание, — стал медленно отходить, разворачиваясь к темноте наступающей ночи. Он не стал их добивать. Не пошёл на абордаж. Он дал им уйти, оставив с раной, страхом и отравленной памятью. Как кот, поигравший с мышью и отпустивший её умирать от ран и страха.

На палубе стояла гнетущая тишина, нарушаемая только приглушёнными стонами корабля, стуком топоров и скрежетом пил — люди заделывали повреждение в корпусе. Все — матросы, офицеры — смотрели на Кострова. Ждали приказа, объяснения, слова, взгляда — чего угодно, что могло бы вернуть хоть каплю смысла в этот хаос.

— Всем… — его голос внезапно сорвался, предательски дрогнув. Он откашлялся, выплюнул солёную, горькую мокроту. — Всем на места. Ремонт продолжать до рассвета. Вахтенным усилить наблюдение вчетверо. — Он повернулся и пошёл к себе, чувствуя на спине тяжесть десятков вопрошающих, потерянных взглядов и холодное, давящее железо медальона у самого сердца.

Вальтер был не просто врагом. Он был призраком из прошлого, явившимся, чтобы потребовать расплаты за все ошибки, все потери, всю накопленную боль. За отца, за сестру, за разбитую жизнь. И Костров понимал с пугающей ясностью: бежать от такого призрака бесполезно. Его можно только уничтожить. Или самому сгореть в попытке это сделать.

Ночь прошла в напряжённой, лихорадочной работе и тягостном, невысказанном молчании. Костров не спал. Он сидел в каюте при тусклом свете масляной лампы. Перед ним на столе лежали два предмета: раскрытый медальон с улыбающейся Машей и отцовская шпага в простых, аскетичных ножнах. Два обломка его жизни, две раны, два ключа к его душе. Теперь ему предстояло скрепить их в одно целое — в оружие не просто службы, а беспощадной, тотальной мести. Или позволить им окончательно разбить его, превратив в ещё одного призрака, блуждающего по морям. Выбор был за ним. И время для раздумий истекло.

Глава 6. Союзник из глубины

Дни после встречи с «Мстителем» потянулись, как густая, чёрная смола, медленно сочащаяся из трещин в разбитом борту. Ремонт корпуса на ходу, в открытом океане, превратился в адский, почти сизифов труд. Вода, проникавшая сквозь трещину, обнажившую три дубовых пояса обшивки, требовала постоянной откачки. Команда, подгоняемая уже не столько приказами, сколько животным, первобытным страхом перед чёрным кораблём-призраком, работала на пределе человеческих сил. Люди засыпали прямо у станков, с окровавленными от верёвок и заноз руками, с инструментами, выпадавшими из ослабевших пальцев. Костров, зная, что главная битва впереди, жёстко сократил пайки, сохраняя воду и наиболее ценные припасы — и никто не роптал. Тихий, подавленный ропот был хуже открытого бунта, а здесь царила мрачная, сосредоточенная решимость. Они шли на юг, к обещавшим спасение островам, но спастись нужно было не от шторма или жажды, а от тени, которая могла материализоваться из любой точки пустынного горизонта, из-под воды, из самого воздуха.

Анна почти не разговаривала. Она превратилась в живой механизм, в вычислительный прибор из плоти и крови. Целыми часами, при свете коптилки в навигационной рубке, она сидела над своими, истончёнными до прозрачности картами отца, сверяя их с судовыми, вычисляя поправки на течение и ветер, рисуя новые, уточнённые наброски побережья, которого никто из них ещё не видел. Именно она, с её невероятной пространственной интуицией, вычислила точную локализацию утечки, предложив сложное инженерное решение: пластырь из просмоленной парусины на деревянном каркасе, который нужно было завести под водой и притянуть к борту системой блоков. Её авторитет рос не по дням, а по часам. Теперь к ней за тихим советом по счислению или корректировке курса, скрипя сапогами и смущённо откашливаясь, подходил даже мрачный Воронов, для которого признать чей-то ум, кроме капитана, было почти подвигом.

Сашка, мрачный и сосредоточенный, как скала, стал тенью не только молчаливого Такамуры, но и самого капитана. Он спал, вернее, дремал у его двери, ел только тогда, когда видел, что Костров поел, и смотрел на мир глазами, в которых окончательно исчезла былая простодушная, почти детская жестокость. Осталась лишь холодная, животная专注ция — сосредоточенность телохранителя, знающего, что его собственная жизнь стала разменной монетой в игре, правил которой он не понимал, но ставки, которой чтил.

Тем временем, за тысячу миль к северу, на борту «Саутбриджа», шла своя, размеренная и расчётливая игра. В уютной, пропитанной запахом дорогого табака и старого коньяка каюте капитан Шелтон и мистер Смит обсуждали последние новости, полученные через сеть агентов и быстрые китобойные суда.