Максим Орлов – «Дети бури. Капитан» (страница 8)

««Мститель» выполнил свою задачу блестяще», —сказал Смит, поправляя манжеты. — Он ранил их, показал клыки и, что важнее, всадил отравленную иглу в самое сердце Кострова. Человек, движимый личной местью, теряет хладнокровие. Он становится предсказуемым.

— А вы уверены, что он вообще выжил после Горна? — спросил Шелтон, разглядывая карту Тихого океана. — И что у него хватит духу продолжать? Он же видел мощь Вальтера.

Смит позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку.

— Капитан Костров выжил. Я в этом не сомневаюсь. Он из той породы людей, которых можно сломать, но нельзя остановить. Горн и «Мститель» лишь закалили его решимость. И заставили идти по тому маршруту, который нам нужен. Он направляется к острову Пасхи. Ему нужны вода и древесина.

— И вы позволите ему получить и то, и другое?

— Разумеется. Более того, мы ему поможем. Через наших людей среди островитян. Нужно, чтобы он поверил в случайную удачу, в стечение обстоятельств. Это усыпит бдительность. А потом… потом Вальтер нанесёт второй удар. Не по кораблю. По его экипажу. По его вере в тех, кто его окружает. «Призрак» уже на борту «Надежды». Он ждёт своего часа. Когда Костров останется совсем один, сломленный и преданный, он либо сдаст груз, либо… ну, морская пучина велика. А карты Лозневой, надеюсь, окажутся в её блокноте, который мы изымем.

В его голосе не было ни злобы, ни азарта. Только холодная, бесстрастная логика шахматиста, передвигающего фигуры по глобальной доске. Костров и его команда были для него не людьми, а переменными в сложном уравнении, ведущем к обладанию тайной, способной перевернуть баланс сил в северной части Тихого океана.

Остров Пасхи возник из утреннего тумана не как мираж спасения, а как немое, каменное предупреждение. Плоский, чёрный, базальтовый силуэт, утыканный десятками каменных исполинов — моаи. Они стояли спиной к морю и смотрели вглубь острова пустынными, слепыми глазами, высеченными из туфа. Не гостеприимная гавань с пальмами, а гигантский некрополь, воздвигнутый посреди океана забвения самой историей. Но выбора не было. Нужна была пресная вода, хоть какая-то древесина для временной починки мачты, отдых для людей, чьи души висели на волоске. Рисковать было необходимо.

Высадку организовали с предельной жёсткостью, как военную операцию. Половина команды, под командованием самого хмурого из боцманов, осталась на «Надежде» у расчехлённых орудий, с горящими под котлами углями, на случай внезапного появления «Мстителя». Другая половина — двадцать отборных, ещё способных держаться на ногах человек под личным командованием Кострова, при участии Воронова и неотлучного Сашки — на двух самых целых шлюпках двинулась к единственному видимому с моря пляжу у подножия потухшего вулкана Рано-Рараку, где и стояли в хаотичном, величественном беспорядке десятки истуканов, некоторые наполовину вросшие в землю.

Первое, что поразило их, едва лодки упёрлись килями в чёрный вулканический песок, — это абсолютное, гнетущее отсутствие жизни. Ни криков птиц, ни следов на песке, ни дымков костров. Только вечный, монотонный ветер, гуляющий между каменными гигантами, да набегающие на берег с бессильным шипением седые волны. Но Костров, чьё чутьё, отточенное годами опасностей, было острее звериного, почувствовал взгляды. Множество взглядов, пристальных, скрытых, изучающих. Они шли из-за каждого камня, из каждой тени, отлитой исполинами.

— Не рассредотачиваться, — тихо, но так, чтобы слышали все, скомандовал он. — Группа за водой — десять человек, к тому ручью, что виден. Бочки, насос. Группа разведки — пять человек с Сашкой, осмотреть ближние склоны, поискать хоть какую-то древесину. Остальные со мной — периметр, каменистая гряда за пляжем. Оружие наготове, но пальцев на курках не держать. Первый выстрел — только по моей команде.

Они нашли ручей, стекавший со склона вулкана. Вода была холодной, прозрачной, но пить её можно было с оговорками — она отдавала слабым, но ощутимым привкусом серы. Деревьев, пригодных для мачты, не нашли — лишь чахлый, покорёженный ветрами кустарник, годный разве что на растопку. И в тот момент, когда группа Сашки, поднявшись на небольшой каменистый уступ, чтобы осмотреть противоположную сторону бухты, замерла, из-за глыб базальта, словно из-под земли, вышли люди.

Это был не безоружный, любопытствующий табунок аборигенов. Это был боевой отряд. Около тридцати воинов. Смуглые, коренастые, мускулистые, почти голые, с телами, покрытыми сложными, сине-чёрными татуировками, рассказывающими историю подвигов и рода. В руках — длинные, заострённые копья из твёрдого, тёмного дерева, с наконечниками из обсидиана, блестящего, как стёкла вулкана. И лёгкие, смертоносные топоры из того же материала. Их лица были не дикими, а напряжёнными, полными немой ярости, обиды и холодной решимости. Они выстроились полукругом, безмолвно и чётко, перекрывая единственный удобный путь вглубь острова. И за их спинами, среди скал, Костров уловил мелькание ещё и ещё силуэтов. Их тихо, профессионально окружили.

— Не стрелять! — резко, повелительно бросил Костров своим, видя, как несколько матросов инстинктивно поднимают тяжёлые мушкетоны. — Положить оружие! На землю! Все!

— Капитан? Это же… — не понял Воронов, его рука уже лежала на рукояти кортика.

— Приказ, лейтенант! — голос Кострова стал ледяным. — Сделай, как я сказал! Им нужен повод. Мы его не дадим.

Медленно, демонстративно, чтобы это видели все воины, Костров скинул с плеча свой капсюльный мушкет, положил его на чёрный песок. Отстегнул кортик, вынул из ножен отцовскую шпагу, положил рядом. Воронов, скрипя зубами от унижения, последовал его примеру. Матросы, ворча и бросая испуганные взгляды на кольцо копий, опустили ружья, положили тесаки. Воины наблюдали, не двигаясь, но напряжение в их позах слегка спало. Было ясно — они видели белых людей до этого, и те встреча не закончилась миром.

Костров сделал шаг вперёд. Он был теперь безоружен, в одном выгоревшем на солнце, потрёпанном мундире. Он поднял руки вверх, показывая открытые, пустые ладони. Потом, обращаясь к самому старшему из воинов, человеку с лицом, напоминающим потрескавшуюся кору тысячелетнего дерева, начал говорить на языке жестов. Он указал на пустые бочонки, на сломанную, уродливую культю мачты на силуэте «Надежды», видневшейся вдали. Показал на небо, на солнце, провёл пересохшим языком по растрескавшимся губам, а потом рукой по горлу, изображая жажду. Потом показал на сломанные ветви кустарника и сделал вид, что пилит что-то. Язык нужды был универсален.

Вождь — а это несомненно был он, по осанке и узору татуировок — вышел вперёд на два шага. Его глаза, маленькие, тёмные, невероятно проницательные и уставшие, изучали Кострова, словно пытаясь прочесть его душу сквозь кожу. Он что-то хрипло, отрывисто сказал на своём гортанном, полном щелчков языке. Потом его жест стал угрожающим. Он указал пальцем не на них, а в сторону, за спины своих воинов, вглубь острова, и сделал резкий, рубящий движение рукой, как бы перерезая горло. Затем он показал на море и изобразил, как нечто хищное, скользкое подкрадывается из воды и нападает на берег.

Анна, стоявшая позади Кострова, затаив дыхание, прошептала:

— Он говорит не о нас, капитан. Он показывает на кого-то другого. На тех, кто пришёл с моря до нас. И сделал что-то ужасное.

Костров кивнул, мысль работала с бешеной скоростью. Он повернулся к своим людям и показал на свои поношенные мундиры, на выцветшие, но ещё узнаваемые синие воротники русского флота. Потом указал на чёрный цвет скал, на свой сапог, и изобразил парус, идущий по воде. Потом снова показал на вождя и на себя, и соединил два кулака вместе, изображая единство.

Союз. Мы не те. Мы против тех, чёрных. Общий враг.

Вождь долго, неотрывно смотрел ему в глаза. В его взгляде была тысяча лет изоляции, предательств и боли. Потом он резко, отрывисто выкрикнул приказ. Несколько молодых воинов бросились бежать. Через несколько минут они вернулись, волоча за ноги два обезображенных тела. Тела в европейской, но потрёпанной одежде — кафтаны из грубой ткани, кожаные портупеи, стоптанные сапоги. Пираты. На их лицах, покрытых грязью и запёкшейся кровью, застыли маски предсмертной агонии и удивления. У одного на обнажённой, смуглой шее, поверх грязной рубахи, была вытатуирована crude, но узнаваемая эмблема — стилизованное привидение, несущее кривую саблю. Знак Вальтера. Знак «Мстителя».

— Они были здесь, — прошептал Воронов, и в его голосе впервые зазвучало нечто, кроме цинизма. — Не просто прошли. Подстрекали. Сеяли вражду.

— Больше того, — сказала Анна, осторожно подойдя ближе и указав сначала на одного из пиратов, потом на вождя. — Смотрите. У него в руке. И у того вождя на шее.

У мёртвого пирата в окоченевших, синих пальцах был зажат небольшой каменный амулет, грубой работы, но похожий на те сложные резные фигурки «моаи-кавакава», что некоторые воины носили на груди. Но амулет был намеренно испорчен — у фигурки была отбита голова. А на шее у старого вождя, на тонком кожаном шнурке, висел почти такой же, но целый, тщательно вырезанный. Костров всё понял. Пираты осквернили святыню. Убили своих же (или maybe пленных с какого-то другого судна) и подбросили тела, сделав вид, что это дело рук новых «белых пришельцев». Старая, как мир, грязная тактика стравливания туземцев с любыми европейцами, чтобы те перерезали друг другу глотки, а пираты могли спокойно грабить или использовать остров как базу.