Максим Орлов – ЧЁРНЫЕ ДЖЕДАИ (страница 3)

ГЛАВА 1. КАНТИНА «ПЬЯНЫЙ АСТЕРОИД»

Воздух в кантине имел вкус старой меди, смешанной с прогорклым кетрилом и тем сладковатым, почти тошнотворным ароматом, который выделяли поры тви'лекши, танцевавшей на сцене в двадцати шагах от углового столика. Девушка с кожей цвета перезрелого персика извивалась под гудение басов. Два её лекку трепетали в такт музыке, отбрасывая на низкий потолок рваные, дрожащие тени. Музыка доносилась из динамиков, давно потерявших половину мембран, — тяжёлый родианский джаз с хриплым саксофоном, игравшим где-то на грани расстройки. Каждый бас отдавался в груди Кайлена тупым, глухим толчком, напоминавшим удар молота по рёбрам.

Кантина «Пьяный астероид» была вырезана из корпуса старого республиканского корвета класса Hammerhead. Такие машины Война Клонов отправили на дно корусантских океанов сотнями. Кто-то очень изобретательный притащил один из обломков в сектор Тартар, нацепил на него маршевые двигатели Incom с разбитого грузовика, прикрутил шлюзы, прорезал иллюминаторы, превратил корабельное брюхо в вращающийся вместе с мёртвым астероидом бар, висевший над красным карликом. Потолок здесь был низким. Кайлен, даже сидя, чувствовал, как макушкой почти достаёт до пучка проводов, свисавших у аварийного люка. За переборкой неровно гудел реактор — гудел с хрипотцой, как лёгкие старого курильщика. Этот гул проникал в кости, в зубы, в самую середину черепа.

За стойкой, обшитой потрескавшимся пластиком цвета запёкшейся крови, бармен-трутень — шестиногий, с хитином, покрытым жирной плёнкой, — лениво смахивал мух-дронов с грязных стаканов. Мухи жужжали, натыкались на невидимый силовой барьер над стойкой, падали обратно, поднимая облачка пыли, оседавшей на липкой поверхности стола. Справа от Кайлена, за соседним столиком, трое трандошан в потёртых кожаных жилетах играли в сабакк на пальцах. Один из них, с обломанным клыком и шрамом через всю морду, выиграв партию, зарычал так, что со стола напротив слетел стакан. Покатившись по полу, он звякнул о сапог вуки-дальнобойщика, который, не поднимая головы, пнул его обратно, продолжая пить что-то синее из фляги, с татуировкой мёртвого Гайямского профсоюза, выжженной на плече.

Кайлен Вэйл почти не пил.

Стакан с кореллианским виски, стоявший перед ним, запотел. Капля медленно стекала по стеклу, оставляя мокрый след на пластике. Кайлен не тянулся к напитку, потому что слушал — не Силой, которая в нём теперь была похожа на старый, глухой колодец с водой на самом дне, до которой надо нагибаться, а нагибаться он разучился два года назад, на корусантском пепле, когда горел Храм и когда его падаван кричал, а крик оборвался, — а русином, металлом, покрывавшим его грудь, плечи, предплечья, бёдра. Металл вибрировал тихо, так тихо, что никто за столом не услышал бы этого звука. Кайлен чувствовал вибрацию ключицами, рёбрами, кожей под нательником. Русин пил свет — и мигающий неон над баром, и голограмму игрового автомата в углу, и даже тусклое свечение биолюминесцентных желёз на шее тви'лекши. Всё это металл втягивал в себя, делая фигуру Кайлена силуэтом, вырезанным из самой тьмы. Броня не звенела при движении, не отражала огонь, а молчала, как молчит камень, как молчит могила.

Русин на его теле имел температуру человеческого тела. Это было первое, что пугало тех, кто касался брони случайно, — не холод металла, а живое, почти плотское тепло, которое исходило от нагрудника, от наплечников, от перчаток. Это тепло было не теплом крови, а теплом резонанса, потому что металл вступал в симбиоз с нервной системой носителя, прорастал под кожей через тысячи микроигл, которыми его вводили при первой ковке, становился второй кожей, вторыми костями. Потеря этой брони была равносильна ампутации. Кайлен знал это, потому что однажды, на третьем месяце после ковки, он попробовал снять наплечник. Нервная система его взвыла фантомной болью, такой, что он потерял сознание. С тех пор не пробовал снова.

Дверь шлюза пискнула — не открылась, а именно пискнула, как старая мышь, застревающая в щели. В кантину вошёл человек, которого Кайлен узнал по запаху раньше, чем увидел. Запах был правильный — антисептик, горелая изоляция. Под всем этим тонкий, кислый, как прокисшее молоко, страх — страх человека, который слишком долго бежал и теперь, войдя в освещённое помещение, понял, что бежать больше некуда.

Доктор Саарин протискивался между столами, прижимая к груди дипломат из искусственной кожи. Был он высоким, но сгорбленным, точно нёс на плечах невидимый груз. Халат, когда-то белый, теперь носил оттенок грязной воды, с жёлтыми пятнами у воротника — потом, или реактивной пылью, или чем-то похуже. Лицо у него было острое, с впалыми щеками, кожа сероватая, как у человека, годами не видевшего солнца. Под глазами синие мешки, в которые можно было прятать кредитные чипы. Руки дрожали — не мелко, крупно, всем предплечьем, так что дипломат в его пальцах ходил ходуном. Саарину было около шестидесяти, но выглядел он на все семьдесят — годы на Камино, годы работы с эмбрионами, годы страха перед тем, что придёт Империя, стерли его, как кислотный дождь на Руси стирает металл.

Он огляделся. Взгляд его скользнул по трандошанам — отвёл глаза мгновенно, — по вуки — сжался, — по тви'лекше на сцене — задержался на секунду. Кайлен усмехнулся про себя, потому что даже в страхе человек оставался человеком. Наконец взгляд уткнулся в тёмное пятно в углу, где сидел Кайлен, в пятно, которое не отражало неон, не ловило свет, а просто было — провалом в пространстве, силуэтом, вырезанным из ночи.

Саарин сглотнул. Кадык дёрнулся. Он подошёл, остановился у стола, не решаясь сесть. Кайлен посмотрел на его руки, на то, как дрожит дипломат, на то, как по виску учёного стекает капля пота и теряется в седой щетине.

— Садись, доктор, — сказал Кайлен. Голос у него был тихий, низкий, с тем самым каменным скрежетом, который пугал даже трандошан, потому что в этом голосе не было ни угрозы, ни обещания, а была только пустота, холодная и ровная, как поверхность русина.

Саарин сел. Стул под ним скрипнул громко, противно. Учёный дёрнулся, как от удара, поставил дипломат на стол, не разжимая пальцев, сказал голосом сухим, с хрипотцой, как будто он давно не пил:

— Тебя рекомендовали на Нар Шаддаа, командор. Сказали: не задаёт вопросов, делает работу, не предаёт.

— Меня рекомендовали плохо, — ответил Кайлен. — Я задаю вопросы. Много. Просто мои вопросы заканчиваются там, где у других начинается молитва.

Он кивнул на дипломат. Саарин снова сглотнул, огляделся. Трандошане перешли на родианский, их гортанные рыки перекрывали музыку. Вуки налил себе чего-то синего из фляги и пил, не отрываясь. Тви'лекша закончила танец, ей кинули кредитку, которую она поймала зубами, не прерывая движения. Никто не смотрел, никто не слушал, потому что в кантине «Пьяный астероид» каждый был занят своим делом. Делом здесь было забыться.

Саарин открыл дипломат. Защёлкнутый замок щёлкнул громко, как выстрел. Учёный дёрнулся ещё раз. Внутри оказался голопроектор старого республиканского образца, с потёртой латунной окантовкой и трещиной на линзе. Саарин нажал кнопку. Над столом повисла голограмма — голубая, с рябью, с артефактами, потому что линза была битая. Узнать можно было.

Типока-Сити.

Только не тот, что помнила Галактика, не тот, что был — со шпилями, уходящими в облака, с куполами, в которых отражались молнии вечного шторма, с миллионами окон, за которыми росли солдаты Республики. Теперь шпили были срезаны, купола пробиты, как яйца. Океан — серый, мутный, с плавающими обломками пластика и металла. Где-то вдалеке, на голограмме, ползал имперский зонд — чёрная точка на сером фоне.

— Красиво, да? — сказал Саарин. Голос у него стал тише, почти интимный. — Я там родился, в нижних уровнях. Мне было семь, когда меня забрали в академию. Я помню, как пахнет океан Камино на рассвете — солью и чем-то электрическим, как перед грозой.

Он помолчал, провёл ладонью по голограмме. Она пошла рябью.

— Они не просто утилизировали планету, командор. Они её выпотрошили. Палпатин забрал все данные — каждый файл, каждый эмбрион, каждую формулу. Типока-Сити затопили намеренно, чтобы нижние уровни никто не нашёл, чтобы никто не знал, что там было.

— Что там было? — спросил Кайлен.

Саарин посмотрел на него впервые прямо в глаза. В его глазах на секунду вспыхнуло что-то — не страх, а гордость, безумная, липкая гордость учёного, который знает то, чего не знают другие.

— Кузня, — сказал он. — Древняя. Ракатанская. Только не завод и не храм, а живой организм, вросший в литосферу на глубине одиннадцати километров. Мои коллеги нашли её тридцать лет назад. Мы не захватили её — мы её вырастили, перестроили под русин, под наш металл.

Кайлен замер. Русин на его груди отозвался не вибрацией, а гулом — тихим, тягучим, как гудение высоковольтного провода. Кайлен почувствовал, как металл нагрелся, впервые за долгое время. Он вспомнил, как Мастер на Руси говорил ему, что Кузня не плавит металл в огне, а поёт ему, что гармонические частоты размягчают русин до состояния густой смолы, что только так можно выковать броню, которая будет не одеждой, а второй кожей.