Максим Орлов – ЧЁРНЫЕ ДЖЕДАИ (страница 4)

— Раката, — сказал он, не спрашивая, а утверждая.

— Адаптированная, — кивнул Саарин. — Биомеханический симбионт. Там, на дне, до сих пор горит огонь, тридцать лет горит. Никто не знает — ни Сенат, ни Джедаи, ни те, кто убил Джедаев.

Кайлен молчал, слушая, как гудит русин, как гудит реактор за переборкой, как трандошанин за соседним столом рычит на партнёра, проигравшего партию, как тви'лекша смеётся — тихо, устало, с кем-то у бара.

— Империя вернётся, — сказал Саарин. Голос у него снова дрогнул. — Через три цикла, адмирал Трен. Они хотят залить нижние уровни плазмой, чтобы ничего не осталось, чтобы Кузня стала мифом.

Он наклонился ближе. От него пахло потом и чем-то ещё — сладковатым, химическим, реактивной пылью или лекарствами.

— Я могу вывести тебя к Кузне. Я знаю коды, я знаю, как обойти сенсоры. Мне нужна эвакуация. Мне нужно, чтобы ты забрал Груз.

— Груз, — повторил Кайлен. — Ты опять за своё. Что в нём, я так и не понял.

Саарин посмотрел на него долго. Потом медленно, как старик, достал из внутреннего кармана халата маленький контейнер — вакуумный, с толстым прозрачным стеклом. Внутри была жидкость — густая, вязкая, с медленно оседающими хлопьями. Жидкость эта была не красной. Она была серебристой. Она светилась тускло, холодно, как лунный свет на снегу. Когда контейнер оказался на столе, русин на Кайлене запел — не загудел, а запел, тихо, почти неслышно. Кайлен почувствовал эту песню всем телом, от ключиц до пальцев в тяжёлых перчатках. Металл нагрелся ещё сильнее. Впервые за долгое время Кайлен почувствовал, что броня живая.

И тут он вспомнил, как Мастер на Руси говорил ему, что нанодроиды в крови Зари — это не оружие, а споры Кузни, что в теле девочки они поддерживают ту же резонансную частоту, что и сама Кузня на дне океана, что девочка — это живая, портативная Кузня, что именно поэтому его броня запела, когда контейнер оказался на столе, — она почувствовала присутствие части того, что её создало.

— Девочка, — выдохнул Саарин. — Клон, пятая фаза, но не та, что мы делали для Республики. В её крови нанодроиды, ракaтанские. Мы вшили их в эмбрион. Она — ключ, командор. Она может плавить русин без Кузни. Она может быть Кузней.

Кайлен смотрел на серебристую кровь. Он вспомнил запах горящего храма, вспомнил, как плавился световой меч его падавана — зелёный клинок, который он сам ему выдал, — как падаван кричал, как крик оборвался. Вспомнил, что Сила для него теперь не религия, не путь, а ресурс, как вода, как воздух, как металл. Этот ребёнок был самым ценным ресурсом в Галактике.

— Империя хочет её сжечь, — сказал Саарин. — Сенат — изучить, сепаратисты — купить. Я хочу, чтобы она просто жила. Забирай её, отвези на Русь. Там есть те, кто заплатит за неё горы золота.

— Мне не нужно золото, — прервал его Кайлен.

Он протянул руку. Перчатка — тяжёлая, тёмная, с шершавым русином на костяшках, — легла на контейнер. Металл отозвался теплом, не жаром, а теплом, как будто кто-то приложил к груди ладонь. В эту секунду Кайлен почувствовал, как что-то шевельнулось в груди — не в русине, а глубже, там, где два года назад была боль. Он подавил это движение, как подавлял каждое подобное движение, потому что Цех учил его, что эмоция — это деформация, что крик — это брак, что он должен быть пустым, как металл. Он стал пустым. Броня его снова замолчала.

— Мне нужен русин, — сказал Кайлен Вэйл. — Сырой, необработанный, три слитка, координаты Кузни.

Он поднял контейнер. Серебристая кровь качнулась внутри. Русин на его броне запел громче. Кайлен почувствовал, как по позвоночнику идёт тёплая волна, впервые за долгое время.

— Девочка — это просто цена за проезд, доктор.

Саарин кивнул быстро, слишком быстро. Вытер пот со лба рукавом халата. На рукаве осталось мокрое пятно.

— Договорились, — выдохнул он. — Три слитка, координаты. Чтобы её не мучили, обещаете?

Кайлен посмотрел на него долго. Потом медленно убрал контейнер во внутренний карман нательника. Металл на груди остыл. Песня стихла.

— Я ничего не обещаю, доктор, кроме того, что ты доживёшь до Камино.

Саарин кивнул, встал, забрал дипломат. Ушёл быстро, прижимая дипломат к груди, как щит. Кайлен остался сидеть, слушая, как гудит реактор, как трандошане ругаются на родийском, как тви'лекша начинает новый танец под другую песню, более быструю, как вуки за соседним столом рыгает так, что со стола падают стаканы, как бармен-трутень стучит шестью ногами по полу, отгоняя мух.

Где-то в кармане нательника, в вакуумном контейнере, тихо светилась серебристая кровь. Кайлен Вэйл допил холодный виски, поставил стакан на стол, встал. Русин на его броне молчал. Кайлен знал — он вспомнит песню, потому что металл всегда помнит.

Он пошёл к шлюзу. Трандошане замолчали, когда он проходил. Вуки поднял голову, посмотрел ему в спину, быстро отвёл глаза. Тви'лекша на сцене сбилась с ритма. Бармен-трутень перестал отгонять мух. Кайлен вышел в шлюз. Дверь за ним пискнула.

Впереди был мёртвый океан, имперский флот и ребёнок с серебром в венах. Кайлену Вэйлу было плевать на ребёнка. Русин пел. Кайлен всегда слушал, когда пел металл.

ГЛАВА 2. СОЛОВЕЙ-РАЗБОЙНИК

Гиперпространство гудело, как тысяча разъярённых пчёл, запертых в жестяной банке, и этот гул проникал сквозь дюрастильную обшивку «Соловья-Разбойника», сквозь изоляцию, сквозь кости Ривен Сторм, заставляя зубы ныть с такой силой, что хотелось выть в ответ.

Ривен сидела в пилотском кресле, обтянутом потрескавшейся кожей, которую она сама чинила три месяца назад куском синтетической ткани от старого скафандра, и смотрела на звёздные линии, размытые в бесконечные белые полосы, тянущиеся из центра иллюминатора к краям, как будто кто-то растягивал саму ткань реальности, пытаясь разорвать её напополам. Ей было тридцать два года, и за двенадцать лет пилотирования она научилась не смотреть на эти полосы слишком долго — от них начинала кружиться голова, и казалось, что корабль летит не вперёд, а падает куда-то вниз, в бездонную яму, где нет ни верха, ни низа, ни направления.

«Соловей-Разбойник» был старым грузовиком класса YT-1300, который кто-то когда-то любил, а потом бросил умирать на свалке Кореллии, и Ривен нашла его пять лет назад, когда бежала с Мустафара, с планеты, которая всё ещё пахла пеплом и плавленым металлом, где она вывозила беженцев из зоны бомбардировки, пока Вейдер сжигал планету дотла. Корабль держался на честном слове, на изоленте марки «дешёвый бакт» и на инженерном безумии самой Ривен, которая приварила к соплам дополнительные радиаторы от списанного шагохода AT-TE, направила в них выхлоп системы охлаждения кабины и теперь всегда летала в температуре плюс сорок пять градусов, потому что нормальная кофеварка сдохла ещё над системой Хатта, и она варила кофе прямо в турбине охлаждения левого двигателя.

Корпус корабля был лоскутным — стандартная дюрастиловая обшивка в семидесяти процентах площади была заменена на заплатки из листов старого республиканского корвета и обшивки дредноута Торговой федерации, и из-за этого «Соловей» имел «лоскутную» сигнатуру: сканеры то видели старый грузовик, то внезапно ловили эхо тяжёлого крейсера, и это сбивало с толку имперские патрули ровно на полсекунды — ровно столько, сколько нужно было Ривен, чтобы прыгнуть в слепую зону.

Сейчас корабль дрожал всем своим нутром. Двигатели, собранные из трёх разных моделей — Incom, Kuat Drive Yards и чего-то контрабандного с Нар Шаддаа, — выли на предельных оборотах, выплёвывая в вакуум струи ионизированного газа, которые светились болезненно-фиолетовым оттенком. Внутри кабины пахло перегретой изоляцией, машинным маслом и тем сладковатым, почти тошнотворным запахом, который выделяли фильтры системы жизнеобеспечения, давно выработавшие свой ресурс, и Ривен знала, что если она не сменит фильтры в ближайшие две недели, у неё начнётся коррозийная лихорадка — состояние, когда из-за окисления воздуховодов в систему попадает мелкая металлическая пыль, и через два часа начинает идти кровь из носа и лёгких.

На приборной панели мигал красный индикатор. Двигатель номер два перегревался, и температура росла с каждой минутой, и Ривен видела, как цифры на дисплее скачут, как сумасшедшие, и понимала, что если они войдут в атмосферу Камино на текущих оборотах, их сожжёт трением, и от корабля останется только облако плазмы и пепла.

— Камино через один прыжок, — сказала она вслух, хотя в кабине никого не было, кроме неё, и голос её прозвучал хрипло, устало, как будто она не говорила несколько дней. — Если мы войдём в атмосферу на этих оборотах, нас спалит обшивку. Мне нужно сбросить мощность главного реактора на двадцать процентов.

Она ударила кулаком по консоли, и индикатор мигнул, но температура не упала. Ривен выругалась тихо, беззлобно, потому что ругаться на корабль было всё равно что ругаться на старого пса — он всё равно не поймёт, а ты только потратишь силы.

За её спиной, в грузовом отсеке, стоял Кайлен Вэйл.

Ривен не видела его, но чувствовала — не Силой, у неё не было дара, она была обычным человеком, который научился выживать в галактике, где обычные люди жили недолго, а чувствовала его присутствием, тем самым холодом, который исходил от его брони, который проникал сквозь переборки, сквозь воздух, сквозь саму кожу, и который делал его присутствие почти физически ощутимым. Русин на его груди тихо гудел, реагируя на искажения пространства, и этот гул сливался с воем двигателей, создавая диссонанс, от которого у Ривен начинала болеть голова.