Максим Немов – Сталь и Вереск (страница 4)
– Мы едины! – провозгласила Агния.
– Мы едины! – отозвалась толпа.
– А теперь – пир!
Все сели. Триста человек одновременно отодвинули стулья. Триста человек одновременно взяли вилки. Триста человек одновременно поднесли их ко рту.
Это было похоже не на праздник, а на работу огромного, сложного механизма.
Игнат стоял в стороне, не в силах сдвинуться с места.
К нему подошла Марфа. Старая знахарка выглядела помолодевшей лет на двадцать. Её спина, вечно согнутая радикулитом, была прямой. В волосах – ни сединки.
– Что ж ты не садишься, Игнатушка? – ласково спросила она. – Салат из папоротника нынче удался.
– Я не голоден, Марфа, – Игнат посмотрел ей в глаза. Раньше они были карими, теплыми. Теперь радужка отливала сталью. – Скажи мне, Марфа… ты помнишь Степана?
Марфа на секунду замерла. Улыбка на её лице дрогнула, но не исчезла.
– Степана? – переспросила она.
– Твоего мужа. Первого. Которого медведь задрал тридцать лет назад. Ты каждый год в этот день ходила на его могилу плакать.
Марфа нахмурилась. Морщинка между бровей появилась и тут же разгладилась, словно кто-то стер её ластиком.
– Степан… – медленно произнесла она. – Было больно. Я помню, что было больно. Грязь, кровь, слезы. Зачем помнить боль, Игнат? Живой Металл забрал боль. Он очистил память. Осталась только польза. Степан был… неэффективен. Он ушел. Теперь у нас есть Агния.
Она развернулась и пошла к столу, плавно, как лодка по воде.
Игнат почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.
– "Неэффективен", – прошептал он. – Твой муж был "неэффективен".
– Егерь, – раздался тихий шепот у него над ухом.
Фома сидел у него на плече, вцепившись коготками в куртку. Домовой дрожал.
– Что, старый? – спросил Игнат.
– Посмотри на Вакулу. И на остальных. Смотри внимательно.
Игнат пригляделся. Кузнец ел жареную картошку. Он делал это механически: вилка – рот – жевок – глоток. Рядом сидел его маленький сын, Ванька. Ванька уронил кусок хлеба.
Вакула не обернулся. Он даже не моргнул. Но его рука – та, которая серебряная – сама, без участия взгляда, метнулась вниз, поймала хлеб у самого пола и положила обратно в тарелку сына.
Голова Вакулы при этом продолжала смотреть прямо перед собой. Он продолжал жевать.
– Они не смотрят, – прошептал Фома. – Им не надо смотреть. Они
– Коллективный разум? – Игнат похолодел.
– Хуже, – пискнул домовой. – Коллективная душа. Одной на всех мало, егерь. Ох, мало…
Вдруг музыка стихла. Агния снова поднялась на сцену.
– Друзья! – сказала она. – Сегодня у нас особый сюрприз. Мы запустим новый генератор "Сердце Леса". Он расширит купол еще на десять верст! Мы принесем свет в самые темные уголки тайги!
Толпа захлопала. Игнат увидел это отчетливо: руки людей двигались с абсолютной, пугающей синхронностью.
Никакого разнобоя. Ритм был идеальным. Звук ударял по ушам, как молот.
Агния сияла. Она дирижировала этими аплодисментами, поднимая руки.
Игнат схватил Фому и сунул его в карман.
– Уходим, – сказал он. – Мне нужно выпить. И не этого лимонада. Мне нужно чего-то, что горит.
Он развернулся, чтобы уйти с площади, но путь ему преградили.
Перед ним стояли трое рабочих. Здоровенные, плечистые. С одинаковыми, блаженными улыбками.
– Куда же ты, Игнат? – спросил один. – Праздник только начался. – Они говорили хором. Рты открывались одновременно. Голоса сливались в один, странный, вибрирующий тембр.
– Пропустите, – Игнат положил руку на рукоять ножа (берданку на праздник брать запретили).
– Не уходи, – сказали рабочие. – Матушка будет огорчена. Мы все чувствуем её огорчение. Оно горькое. Не надо горечи. Останься. Слейся с нами. Это сладко.
Они сделали шаг вперед. Их движения были плавными, текучими.
– Пошли вон! – рявкнул Игнат.
Он толкнул центрального в грудь. Тот даже не пошатнулся. Наоборот, он перехватил руку Игната. Хватка была стальной.
Игнат увидел, как под кожей рабочего, на шее, вздуваются и пульсируют серебряные вены.
– Мы хотим помочь, – пропел хор из трех глоток. – Ты болен, Игнат. Ты одинок. Одиночество – это болезнь. Мы вылечим.
В этот момент над площадью раздался резкий, неприятный звук.
Все замерли. Даже Агния на сцене осеклась.
Звук повторился. Это был не скрежет и не вой. Это был треск.
Все головы (опять синхронно!) повернулись к южной стороне Купола.
Там, высоко в небе, на идеальной, прозрачной поверхности силового поля появилась черная точка. От неё во все стороны побежали трещины, похожие на молнии. Только они были черными.
– Что это? – прошептала Марфа, выронив вилку.
Точка расширялась. Сквозь неё, как сквозь пробитое стекло, в "рай" врывался холодный, грязный воздух внешнего мира.
Агния на сцене побелела.
– Щиты! – закричала она, срываясь на визг. – Перенаправить энергию к Третьему Сектору!
Но было поздно.
Трещина лопнула с грохотом раската грома. Осколки купола (магические, но падающие вполне материально) посыпались на крайние дома, пробивая крыши.
И в образовавшуюся брешь, в клубах черного, жирного дыма, что-то влетело.
Это было нечто, похожее на огромную железную стрекозу. Винты рубили воздух с низким, утробным гулом. Корпус был грубым, клепаным, истекающим маслом. На боку красовался символ – красный череп в шестеренке.
Имперский Штурмолет.
Машина зависла над площадью, поднимая вихри пыли, срывая скатерти со столов.
Жители замерли. "Единый разум" дал сбой – они просто стояли и смотрели, не зная, как реагировать на то, чего нет в программе.
Из брюха "стрекозы" ударил луч прожектора, ослепляя толпу. И голос, усиленный мегафоном – голос грубый, скрипучий, абсолютно лишенный магии – прогремел:
– Жители поселения №404! Именем Императора и Стального Пакта! Вы обвиняетесь в незаконном использовании ресурсов Короны и применении запрещенной магии класса "Ересь"!
Игнат, прикрывая глаза рукой от света, увидел, как на бортах штурмолета открываются люки. Оттуда выглянули дула пулеметов.