Максим Макаров – В одно время с Фребегондом (страница 5)

Они не видели, как хозяин взял две крохотных тряпочки и сунул глубоко в карман, затем стянул вокруг него тряпичный ремень. Последнее Тонин успел заметить и подумал, что так, пожалуй, неудобно передвигаться, от ремня будет больно. Пум сказал:

- Старый товар. Пойду продавать. – и соскочил. Около трех часов его ожидали, качаясь на волне. Море здесь весьма настойчивое и легко переворачивает легкие суда. Тонин попытался поговорить с зайцами. Общего Языка они не знали, понимали только одно прибрежное наречие. Тонин знал его и заговорил о звездах. Но зайцам, видно не хотелось говорить о красоте – все аллегории и цитаты из книг они оставили без внимания. Тогда Тонин спросил, как часто приходиться ходить по звездам. Зайцы не знали, что это такое. Тонин стал объяснять. Пестрый заяц спросил:

- Они что, двигаются?

- Я не могу сказать Вам точно, насколько звездам доступно движение. Вероятно оно есть, поскольку движение есть свойство материи вообще. Я хочу сказать…

- Они же неподвижные. Они приделаны там и светят. Движется только солнце. И луна еще. И ветер. И облака. Звезды не движутся.

- Никогда? – спросил Тонин.

- А зачем. Вам это нужно самому?

- Мне, собственно… Мне интересно узнавать! Вы читали последние книги Лэргаринта – это такой очень известный исследователь материи – о том, как устроен воздух и другие легкие тела? Он описывает, как вода превращается в пар и становится твердой, и как…

- Волшебства мы не касаемся! – хором сказали зайцы. Тонин принялся объяснять, что это не волшебство, а нечто иное. Зайцы были мало образованы: они не слышали про Лэргаринта и не читали Фребегонда. Тонин стал рассуждать о том, что все в Мире подвижно, и жизнь сама есть движение. Зайцы спросили, нет ли у него легкой курительной смеси.

- Я не курю. И откровенно не советую.

- Тогда чего Вы!... Да.

- А что такое?

- Голова болит!

- Курение разве помогает?

- Болит голова. – Тонин подумал и достал из кармана лист растения, который содержал бодрящие вещества. Из него можно делать снадобья и дурман, но сам по себе лист не является дурманом. Он предложил этот лист зайцу с больной головой. Тот сощурил длинные глаза и отказался. Зайцы были ниже ростом и скорей всего, не имели такой резвости, как у Тонина, не тренировались часто в горах. Хозяин лодки вернулся со свободными руками. От него исходил запах снадобий, перемешанных с вином. Хозяин-пум сказал:

- Новый товар. Пикните – убью. К Вам это не относится – он повернулся к Тонину, – это так. Вы же видели, как я уходил со свободными руками?

Тонин ничего не поняли и кивнул. Он услышал, как пум мурлычет – следовательно, он доволен. Но что за товар у него был столь малого размера? Драгоценности или редкие частицы. Волшебная сила внутри маленькой вещи. «Почему об этом нельзя говорить. Неужели краденое? Или он сам купил краденое?». Тонин немного растерялся.

Лодка стала уходить дальше на юг. Вскоре она остановилась там, где рифы служили естественным причалом. Вода здесь весьма жестокая. Лодка терлась о риф некрашеным бортом. Пум ушел, затем вернулся с курительным дурманом и всучил его зайцам. Те, как видно, не хотели курить, но покорились. Потек дым, очень неприятный для Тонина. Он спросил, когда они дойдут до Адрея Четвертого.

- Сперва перебросим груз на Третий – произнес пум. Молчаливый матрос повернулся и стал что-то нашептывать ему, указывая на Тонина, который ходил по берегу. Тонин вспоминал географию архипелага. Из книг он знал это очень хорошо. Пришли дурно одеты быки и стали бросать в лодку мешок за мешком. Тонин замер и смотрел издалека. Часть мешков осталась лежать на рифе. Быки, качаясь, уходили. Пум что-то высчитывал с помощью кривого абака. Тонин подошел и спросил об Адрее Четвертом.

- Куда там! Сейчас перегруз. Я же говорю, надо сходить на Третий. Может, вы тут подождете.

- Да! – неожиданно сказал Тонин. Он знал географию этих мест и не боялся заблудиться. Пум назвал какое-то время, но от него уже пахло новым табаком. Тонину это очень не понравилось. Он сказал, что будет ждать у ближайшего причала. Пум кивнул. Молчаливый матрос вдруг сделал гримасу – язвительную и в то же время жуткую; он оставался на борту, не касался земли, но Тонин уже приготовился бежать. Он решил, что побежит, едва только его начнут запугивать. Зайцы, подгоняемые пумом, переставили пару вант, и лодка пошла куда-то на запад. Тонин подождал, пока она исчезнет из виду, а затем быстро зашагал на север – совершенно в другую от причала сторону. Он стал думать об увиденном. Очевидно, пум развозит нечто запрещенное, возможно даже, украденное. О контрабандистах слышали довольно много. Тонин немного пожалел зайцев, но тут же вспомнил, что они держались с ним весьма непочтительно. Это его огорчило. Добравшись до травы, Тонин побежал; но трава вскоре кончилась. Песок и камни были раскалены. Он умел плавать и готов был пересечь вплавь затопленный участок косы. Он прошел вплоть до берега, где стоял трактир. Коса заканчивалась здесь, но вдали на горизонте была видна новая коса. Тонин сориентировался. По его расчетам, ему нужно было идти на север, через мелководья по ответвлениям косы. На юге она имеет толстый ствол, который затем распадается на множество веточек, многие из которых пересекаются, некоторые почти вплотную подходят к Адрею Четвертому. Именно почти. Там, наверное, придется плыть. Главное, чтоб не утонули бумага, грифели и деньги, подумал Тонин. Вообще, откровенно говоря, плыть самому не хотелось. Надо постараться нанять нормальный борт. Но как его угадаешь. Молчаливый слуга пума был, скорей всего, пиратом или иным грабителем. «Даже странно, что я согласился ехать на такой лодке! Что ж, это тоже опыт, опыт!». Тонин стал искать, где переночевать.

В том месте был всего один маленький трактир. Хозяин сперва назвал одну цену за ночлег и ужин, затем стал говорить, что вообще-то готовить здесь сложно. Тонин попросил его назвать цену на завтрак и услышал, что заранее этого узнать никак нельзя, уж такое здесь место. Мало ли что: ураган, шторм, град, морские хищники – это все влияет на цены, поэтому они непостоянны. Утром и вечером Тонин заплатил больше, чем следовало, но так и не коснулся золотых монет, уже это его обрадовало. Хозяин трактира, похожий на кабанчика – ловкач, хитрюга, однако он не пытался обокрасть Тонина. Тонин нарочно просыпался через каждый час и незаметно проверял, на месте ли столбики дорогих монет, оглядывался, делая при этом вид, что спит. Он пытался сочинять красивые фразы, и не мог, и испытывал приступы стыда. После полуночи в комнату проник шмель с довольно тяжелым жалом. По звуку Тонин определил, что этот шмель из разряда ядовитых. Он сжался и пытался угадать направление звука. Проклятый шмель гудел часа три и спать совсем не получалось. Тонин думал: талантливый писать может придумать то, чего он не видел, но что вполне могло быть, или даже было на самом деле, просто это еще неизвестно. Он очень хотел выработать в себе такую способность и постоянно настраивал себя. Шмель исчез. Комар сел на ухо. «Жулик!» – комар успел кольнуть и набраться крови. Тонин решил его не догонять. Рано утром он заметил на ветхой соломенной стене замершие крылья и ноги. Он хлопнул так, что солома чуть не осыпалась. Ага, пятно! Скорей, всего, это другой комар. Слабость опутывала Тонина и он не знал, как ему удастся далеко пройти в таком состоянии. В результате он не выдержал и лег снова, уже при свете. Он тотчас заснул и пролежал совсем немного. Но после этого он ощутил большой прилив бодрости.

5

«Я совсем запутался. Не скрывая своих мыслей, я должен указать, что в последние два дня испытал букет из ощущений, в котором мысли переплетаются и не могут расти, потому что задавлены чувствами. Пожалуй, сильней всего я ощущал волнение – оно подавило во мне настоящий страх, и я скорее сердился, нежели дрожал. Мне хотелось найти путь поскорее, я бежал, спешил, лез на рифы и дюны, смотрел, скатывался вниз, бежал снова. Не спал! Спать совсем не было времени и до сих пор я не испытываю тяги ко сну; главное, не заснуть в неприличном месте. Я бежал, спешил, сердился, падал – оттого, что волновался. Рядом не было великих мастеров, способных в любой тревоге сохранить бодрость духа и владение собой. Я видел, как большие споры мастер пресекает одним словом. По правде сказать, здесь совсем иное дело. С кем мне разговаривать, когда вокруг песок и камни, по краям бежит вода. Я пересек массу песчаных лент, тропинок, ответвлений, шагал по колено, но не падал – я еще достаточно владею собой, чтоб держаться головой вне противной соленой воды. Она оскверняла брызгами мое лицо, но пока ей не удалось меня накрыть целиком. Я это обязательно запомню и запишу – когда буду писать, так и напишу «буду писать» и все остальное. Запоминать свои слова несложно. Я допустил опрометчивость, довершившись контрабандистам. Сейчас я понимаю, что все, кто высаживается на обширной косе с ответвлением, представляют собой лиц с нечестными намерениями. В первый день я видел две лодки, которые везли чужой улов. Я это могу точно сказать, поскольку там не было никаких сложных устройств, никаких приспособлений для глубинного лова, тогда как от добытого явно разносился запах дна. Будто мы не знаем, кто живет у поверхности моря, а кто на большой глубине! Нужен трос длиной в сотни локтей – он бы никак не поместился на тех утлых полусферах, замеченных мной. Я счел необходимым уйти поскорее. Веревку можно передать другим, как и снасти, но ведь на волне не удержаться долго в подобном блюдце. Определенно, украли. Я слышал дурную речь вдали. Я видел ватагу, которая пошла вслед за мной по залитой отмели, затем они свернули в сторону рифов. Там везде стоят лодки и шатры из простых материй. Где-то, возможно, есть незлые, нестрашные лица, но как их угадаешь? Признаться, советы горных мудрецов кажутся мне немного неподходящими, во всяком случае, здесь. Мудрецы велят следить за речью и о ней судить о сущности; но со многими даже разговаривать нет желания. Они вполне могут ударить или даже лишить жизни, если они большие. Я не очень много насчитал больших зверей, но сейчас, когда песок и соль морей наполняют все пространство, где среди свободных растений стоят лишь бесплодные пальмы и кактусы – любая мелочь может стать предметом наживы. Что уж говорить о больших средствах! Нет, я решительно отказываюсь говорить с кем-либо, пока не доберусь до порта или до причала. До любого места, где стоят лодки многих, а не только проходимцев.