Максим ЛикБез Эверстов – Час хлада и тьмы (страница 2)

Но учитель метнул на него красноречивый взгляд, и тот сразу замолк.

– Монеты… монеты встали друг на друга. Румо, сильда, купа, – начал Айгулан неуверенно, и Геот ободряюще кивнул. Ученик прикрыл глаза, вспоминая. Его голос стал тверже. – Учитель… мне было три видения. Три разных символа. Я постарался всё запомнить, как вы учили… И огонь защитил меня от сущности из теней в конце. Там был… кто-то.

Ропот в часовне стал громче. Испытание порой награждало ученика одним видением. Редки были случаи двух за раз. Но про три видения Айгулан даже не слышал, хотя такие наверняка были.

– Говори, не медли, Айгулан. Пока память твоя еще крепка.

– Первое. Война, – сухими губами пробормотал ученик, зажмурившись. – Две воюющие армии, я не смог различить стягов, но обмундирование было разное… Второе видение – это Север. Там была кровь и корона. Снег… Снежная корона. Выли волки. А третье такое: кто-то поднимался по лестнице. Чёрный, как тень, но с белой кожей. Из какого-то подземелья. Он был один… Поднимался очень долго. Сплошные уверенность и злость… мне до сих пор жутко. И он видел меня, учитель! Видел!

Геот побледнел, а Лефан отшатнулся в ужасе.

– Невозможно, – раздался мягкий голос Фариха справа. – Такого просто не может быть…

– Никто не может смотреть сквозь священный огонь Аяксина, – со страхом и недоверием в голосе отрезал Лефан. – Ты перепутал, Айгулан. Скажи честно, мастер не накажет тебя.

– Ошибаешься-ошибаешься, Лефан, – поправил седой мастер Олинс, другой учитель в храме. Старик поправил круглые очки на горбатом носу и продолжил. – Порой случается, что особенно сильный-сильный дух, демон и даже настоящий ифаат может почувствовать, что за ним наблюдают. Он разговаривал с тобой, юноша?

– Он… он спросил меня, какому богу я служу. – Айгулан нахмурился. – А еще сказал, что чует кровь Патрика. «Старый Патрик» – сказал он. Речь ведь о Патрике Синем, Первом правителе и основателе нашего королевства?

Мастер Геот не ответил, лишь переглянулся с Олинсом, который медленно, словно нехотя два раза кивнул, и затем стремительно направился к выходу из часовни.

– Мастер Олинс, мастер Кагрових, прошу завершить испытание без меня. Айгулана отпустите, он прошел испытание. Пусть его проводят в Зал Слуха через час. Я иду к магистру.

Айгулан обессиленно опустился на пол перед своей доской и взял монеты в руку. Он боялся смотреть в огонь, памятуя о человеке на лестнице. Тяжелые бронзовые двери храма гулко закрылись за Геотом, и ученик вздрогнул.

***

Нюргун наконец оторвал взгляд от уютного огня в камельке, неспешно натянул шерстяные торбаса и вышел из балагана, мягко прикрыв за собой дверь, чтобы не потревожить чуткий сон матери. Снег ослепительно горел под лучами утреннего солнца, белое сияющее одеяло раскинулось сколько хватало глаз. Вдали, за бесконечными изгибами леса, он мягко перетекал в небо.

Колючий, голодный холод привычно обжег лицо, и мысли мужчины мгновенно прояснились. Он медленно вдохнул и выдохнул бодрящий ледяной воздух, обжигающий ноздри. Мысли запорхали, точно испуганные утки. В последнее время Нюргун много думал о разном. Иногда вслух.

– Видимо, старею, да, – пробормотал он и пошел прочь от балагана. – Дед так говорил: «Коли начнешь много думать без дела и толка, то близится твоя последняя зима». Да, и не ему, Нюргуну, сыну Эрчимэна Быстроногого, спорить с промыслом богов. Высокий Тойон Одна-Нога-На-Земле-Другая-На-Небе решит, когда его век подойдет к концу. Никто вечно не живет в Среднем мире.

Он махнул рукой своему двоюродному брату Айсену, стоящему неподалеку от стада, и тот весело махнул в ответ.

– Ыччу, дубак! Снега за ночь еще намело, убай, – еще издалека сказал Айсен. – Ненормально это, ненормально. Шестой месяц только идет.

– По-нашему шестой, да. По календарю «синих» десятый.

– Всё равно, – покачал головой Айсен и оперся на старый пастуший посох, напоминавший уже скорее камень, чем дерево. – Слишком холодно для такого времени, ночью то и дело подмораживает. Странно.

Нюргун кивнул. Да, странно.

– У Айтала ночью три лошади пропало.

– Тууй! – поразился Нюргун, аж подпрыгнув на месте. – Что случилось?! Волки так близко? А у нас? – Он помрачнел. – Что же ты меня не разбудил?

Айсен, прищурившись, медленно обвел взглядом стадо.

– Ни одна не пропала, убай, – наконец выдал он. – Сыновья дважды пересчитали. Глупый жадный Айтал просто ближе к лесу держал стадо, ты же знаешь.

– Всё равно, всё равно… Уже третий случай в деревне, да. В этот сезон всё больше волков идёт.

Айсен посмотрел на него, выпятив толстую нижнюю губу.

– Не думаю, что это волки.

– Тьфу, опять ты про эти сказки, что все молодые заладили… – проворчал брат и покачал головой.

– Думай как хочешь, убай, но с севера что-то идёт. Погода быстро меняется, ветер стал совсем злой… Еще большие группы боевых варваров с Белых гор и Ледяного ущелья были замечены в долине. А два дня назад помнишь? Ночью.

Нюргун нахмурился, но все-таки кивнул. Да, он помнил. Хлопанье огромных крыльев где-то в вышине. Что-то невообразимо большое неспешно пролетело над их деревней. Но ни одна птица не может наделать такого шума, даже взрослая северная сова, способная унести трехлетнего ребенка в своих когтях.

– Шаман сейчас камлает.

Липкий пот мгновенно выступил на спине Нюргуна.

– Как? – хрипло спросил он. – Что ты сразу-то не сказал? А как старейшины?

– Они дали добро с рассветом. В их больших стадах тоже пропажи. А на границе с лесом охотники видели странные следы. Сапоги и лапы. – Он сглотнул, тревожно заозирался. – Рядом. Сапоги и лапы, убай. И холодом от леса тянет – настоящей стужей с Крайнего Севера…

Мужчины замолчали, словно силясь услышать резкие удары в бубен или надрывные крики-стоны-хрипы вошедшего в транс шамана из отдельно стоящей высокой юрты, окрашенной в сакральные цвета племени. Но отсюда, конечно, их было не уловить.

– Ты сейчас за почтой, убай? Пора ехать в Куорат?

– Да. Солнце вон какое, самая пора. Пока матушка еще крепко спит, поеду. Может, сахару в Куорате возьму немного, она любит сахар, да.

Айсен молча кивнул.

– Брат, ждешь письма от кого-то? – поинтересовался Нюргун спустя мгновенье.

– Какой там… Моя-то старшая – Айталина-куо – в Круг же устроилась. Работает на постоялом дворе у хорошего толстого человека, ей зачем мне писать. Раз в полгода приезжает с мужем – и то польза. – Он шмыгнул красным от холода носом. – А твой Айгулан в большом городе на юге, в Арканате. Как он там, убай?

– Вот сейчас за почтой поеду и узнаю как раз. Надеюсь, работу хорошую нашел, да. Уж давно нет вестей от…

Они замолчали, когда заметили, что к ним стремительным шагом, пружинистой походкой приближается Сахая, молодая ученица шамана. Нюргун на миг залюбовался ее ладной фигуркой, которая угадывалась даже под оленьей шубой. Все-таки видно, что она дитя «гостевой ночи», лишь наполовину луноликая, целованная снегом ахаска, на другую же половину «синяя». Вон и светлая прядь волос выбивается из-под меховой джабаки.

– Доброго вам солнца, Нюргун, Айсен.

– Доброго солнца и тебе, – ответили мужчины.

– Нюргун, ты сегодня за почтой? – спросила она, щурясь из-за снега.

– Сегодня, когда ещё, – ответил Нюргун.

Она бросила на него тяжелый взгляд. Нюргун спустя мгновенье отвел глаза: никак не мог привыкнуть, что один глаз у нее всегда закрыт, еще с рождения. Говаривали, что светлые духи дали ей способность видеть в обоих мирах – людском, и мире духов. Говаривали также, что это могли сделать и не духи, а демоны из Нижнего мира.

– Эту бумагу отдай тойону в Куорате. – Она протянула ему сложенный в несколько раз грубый лист желтой бумаги. Да не заглядывай туда, Нюргун! Это от старейшин, их ума дело. Не открывай.

Нюргун вовремя сжал зубы, чтобы не ответить ей грубо, и кивнул, а молодой Айсен не сдержался:

– Ты пока что никто для нас, женщина. Не шаманка и не удаганка, знай свое место, пришлая. И твои слова для нас – что ветер для скалы и холод для звёзд.

Она злобно фыркнула и повернулась к ним спиной, не удостоив ответом.

– Младший брат, послушай, – начал Нюргун. – Старейшинам всё равно, что она не чистых кровей ахасов – у нее большой дар, так говорят женщины, особенно роженицы… Наш шаман стар. Да дадут ему духи долгих зим и сытых вечеров. Но в ближайшие несколько зим он уйдет в мир иной. Сахая займет его место… И тогда она вспомнит своих обидчиков, – негромко сказал Нюргун, когда девушка была достаточно далеко. – Постарайся держать язык в узде при ней.

Сородич принялся обдумывать эту новую, неприятную для него мысль.

***

Он брел под звездами, в свете ущербной луны, не разбирая дороги и обхватив себя руками. Не от холода – от отчаяния и горького чувства одиночества. Продуваемый всеми ветрами долины. По колено проваливаясь в снег. Без кухлянки, шапки и торбасов. Холод кусал и резал его нещадно, но, как ни старался, не мог отнять жизнь. Волки и хищники пострашнее несколько раз подбирались очень близко к нему под покровом темноты, но странным образом обходили одинокого путника. То ли его странный запах их отпугивал, то ли чутье подсказывало, что лучше не связываться.

Он смотрел только под ноги, моргая, чтобы согнать с ресниц прилипший снег. Мысли медленно и тяжело двигались в сознании, словно глыбы льда в море. Изгнание. Вот чем всё закончилось. Его изгнали из родного племени, в котором он встретил семнадцать зим. Выставили без теплой одежды и еды, не дав даже ножа. «Чудовище, – выпалили они, глядя на него с ужасом и страхом. – Ты не человек, а урод. Мы всегда знали это! Ты отродье ледяной бездны, сын подземного мира, не место тебе возле людей. Уходи!».