Максим Козлов – Стеклянная стена (страница 2)

Он вытер руки о брюки, чувствуя себя дураком. Три яблока. Что это изменит? Даже если девочка их найдёт — а она не найдёт, здесь километры периметра, — что это даст? Один день сытости? Два?

Он пошёл обратно в дом. Анна уже вернулась, сидела в гостиной с бокалом вина, смотрела какое-то шоу на голографической панели. Она была красивая, его жена. Высокая, светловолосая, с тонкими запястьями и длинной шеей. Когда-то он думал, что она похожа на цаплю. Теперь она была похожа на всех женщин в их кругу — ухоженных, утомлённых, с приклеенной улыбкой.

— Ты где был?

— В саду.

— Что-то случилось?

— Нет.

Она кивнула и вернулась к шоу. Ей было всё равно. Ему тоже когда-то было всё равно — это было самое страшное. Когда он перестал думать о том, что за стеной? Когда это стало нормальным? Наверное, когда родился Лео и все мысли занял этот маленький кричащий комок, который требовал внимания каждую минуту. Или раньше — когда проект Стены был завершён, и он получил свою премию, и все говорили: «Ты спас наш мир, Марк, ты — герой». Тогда это звучало гордо.

Он поднялся в спальню, разделся, лёг в кровать. Простыни были прохладными, подушка пахла лавандой. За окном, за стеклом, за второй стеклянной стеной, которая была больше и страшнее, кто-то, возможно, умирал от голода или жажды, или просто сидел в темноте и смотрел на звёзды.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла девочка. Она не просила еды. Она не стучала в стекло. Она просто смотрела. Как будто деревья были чудом. Как будто яблоки были чем-то невозможным. Она смотрела так, как Лео никогда ни на что не смотрел — потому что Лео никогда не видел ничего, что было бы для него недоступным.

Марк повернулся на бок и заснул.

Утром он проснулся в шесть, как обычно. Анна ещё спала — она никогда не вставала раньше девяти. Марк спустился вниз, выпил кофе (повар уже был на месте, кофе был горячим, сваренным ровно так, как он любил), и вышел в сад. Стеклянная стена блестела в утреннем свете. Он подошёл к тому месту, где вчера вечером просовывал яблоки, и посмотрел вниз.

Яблок не было.

Он не знал, радоваться или огорчаться. Если яблоки кто-то взял, это значило, что его жест не был напрасным. Если их просто утащили шакалы — что ж, по крайней мере, шакалы будут сыты.

Он пошёл вдоль стены. Охранная система зафиксировала его перемещение, идентифицировала — свой, уровень доступа высший, угрозы нет — и продолжила наблюдение. Марк знал алгоритм наизусть. Каждые три секунды система сканирует пространство перед стеной. Каждые пять секунд она проверяет целостность самой стены. Если объект пересекает красную линию (три метра от стены), система выдаёт предупреждение. Если объект касается стены — открывает огонь. Никаких исключений. Никакой пощады.

Исключение было одно — вентиляционные шахты. Они не считались частью стены с точки зрения охранного алгоритма. Они были частью системы жизнеобеспечения, а жизнеобеспечение не было заточено под безопасность. Это была дыра в его собственном проекте, о которой он знал с самого начала и которую так и не закрыл. Сначала потому, что не считал нужным — что можно просунуть через трёхсантиметровую щель? Записку? Потом — потому, что забыл. А теперь — потому, что хотел, чтобы она осталась.

В тот вечер он вынес не три яблока, а шесть. И ещё кусок хлеба, завёрнутый в плёнку, чтобы не испачкался. И маленькую бутылку воды.

Он делал это каждую ночь две недели.

На пятнадцатый день он увидел её снова. Девочка пришла в то же время, в полдень, и встала на то же место. На ней было то же платье, те же спутанные волосы, те же босые ноги. Но что-то изменилось. Марк не сразу понял что. А потом увидел: в руке у неё была бутылка. Его бутылка. Маленькая, пластиковая, с синей крышкой. Пустая.

Она держала её, как держат сокровище.

Марк стоял за стеклом и смотрел на неё, и она смотрела на деревья, и это длилось час, и потом она ушла. Он не знал её имени. Он не знал, жива ли её мать. Он не знал, где она живёт и с кем. Но он знал, что сегодня ночью положит за решётку еду, и она её найдёт.

Так начался его путь за стену.

Прошёл месяц. Марк похудел — Анна заметила, сказала, что он мало ест, посоветовала сходить к врачу. Он сказал «да, конечно» и не пошёл. Он не мог есть, когда знал, что там, за стеклом, есть те, кто не ел неделями. Это было глупо, сентиментально и совершенно не рационально — но он не мог. Еда застревала в горле, становилась безвкусной, как бумага.

Он начал изучать данные с камер. Не свои, не сектора С-7 — он имел доступ ко всей системе, как главный архитектор. Он смотрел, сколько людей живёт вдоль периметра, как они передвигаются, где берут воду, чем питаются. Данные были удручающими. Плотность населения за стеной была втрое выше, чем он предполагал. Люди жили семьями, кланами, племенами — система распознавания лиц фиксировала одних и тех же взрослых и детей изо дня в день. Они не были кочевниками. Они были беженцами, которые осели вдоль Стены, потому что дальше идти было некуда.

Он увидел женщину, которая каждое утро выходила к вентиляционной решётке сектора D-12 и ждала. Просто ждала. Она ничего не получала — в том секторе никто не выбрасывал еду. Но она всё равно приходила. Марк проверил, кто живёт за D-12. Там был дом семьи Кортесов — банкиры, старая фамилия, трое детей, штат прислуги. Их повар выбрасывал объедки в измельчитель. Женщина с той стороны не знала этого, но приходила каждое утро.

Он начал переправлять еду и туда.

Это превращалось в одержимость. Каждую ночь он выходил в сад с рюкзаком, набитым продуктами, и раскладывал их по вентиляционным шахтам — одну за другой, двигаясь вдоль своего участка стены. Он знал, что камеры фиксируют его передвижения, но система идентифицировала его как «свой — уровень доступа высший», и тревога не поднималась. Он знал также, что рано или поздно кто-нибудь заметит аномалию. Слишком много продуктов исчезало из его дома. Слишком часто он появлялся на периметре в нерабочее время. Слишком долго он смотрел на чертежи системы безопасности.

Анна спросила однажды:

— Что с тобой происходит?

— Ничего.

— Ты врёшь. Ты не спишь ночами. Ты перестал ходить в клуб. Ты не разговариваешь с Лео.

Он не спал ночами — правда. Он сидел над картами периметра и планировал, как организовать более эффективную доставку. Один рюкзак в день — это капля в море. Нужно было больше. Нужны были сообщники.

— Я просто работаю, — сказал он.

— У тебя отпуск уже три года как, — сказала Анна. — Какая работа?

Он не ответил.

Он нашёл сообщников через неделю. Это были люди из технического персонала — те, кто обслуживал вентиляционные системы, фильтры, насосы. Они были ближе всех к стене по работе. У них был доступ к шахтам, к решёткам, к техническим тоннелям. И, как выяснилось, у них тоже были глаза. Они тоже видели, что происходит за стеной.

Первым был Мигель — техник вентиляции, пожилой мужчина с седыми висками и спокойным голосом. Он работал на этом участке двадцать лет и знал каждый винтик. Марк подошёл к нему в техническом коридоре, под землёй, где гудели трубы и пахло машинным маслом.

— Мигель, можно тебя на два слова?

— Конечно, сеньор Фостер.

— Не называй меня так. Я Марк.

— Хорошо, Марк.

Он объяснил, что делает. Сначала Мигель молчал. Потом кивнул.

— Я знаю, — сказал он. — Я видел. Камеры показывают, что кто-то оставляет еду у решёток. Я думал, может, это сбой системы.

— Это я.

— Зачем?

Марк не знал, как объяснить. Девочка? Яблоки? То, что он не мог спать по ночам? Все слова казались мелкими и глупыми.

— Потому что так надо, — сказал он.

Мигель посмотрел на него долгим взглядом. У него были тёмные, глубоко посаженные глаза, которые видели слишком много и слишком долго.

— Я помогу, — сказал он. — У меня есть ключи от шахт. Я знаю, как обходить датчики температуры. Если мы будем осторожны, нас не поймают.

Так началось. Сначала их было двое — Марк и Мигель. Потом присоединилась Лина, инженер по фильтрации. Потом Дэвид, электрик. Потом ещё четверо, чьи имена Марк не всегда помнил, но чьи лица знал наизусть. За три месяца они построили целую сеть: продукты спускались по техническим тоннелям, потом через модифицированные вентиляционные решётки (щели были расширены, едва заметно — вместо трёх сантиметров стало пять) выходили наружу, в пустыню. С той стороны, как они узнали позже, их ждали.

Девочку звали Элис. Это имя Марк узнал от Мигеля, который однажды видел, как женщина за стеной звала её, и система наружного наблюдения записала звук. Элис. Ей было восемь лет. У неё не было отца — его застрелили турели три года назад, когда он попытался перелезть через стену. Мать была жива, но больна — какой-то лёгочный недуг, обычный для тех, кто дышал пустынным воздухом слишком долго. Элис приходила к стене каждый день не потому, что ей было интересно. Она приходила, потому что её мать сказала: «Там деревья. Если долго смотреть на деревья, можно вспомнить, что мир был другим».

Марк не знал, верила ли в это сама мать. Но Элис верила.

Через четыре месяца после первого яблока Марк переправил за стену первую партию лекарств. Это было сложнее, чем еда. Еду можно было взять из собственного холодильника, списать на повышенный аппетит. Лекарства требовали рецептов, регистрации в медицинской системе, объяснений. Он использовал связи. У него были знакомые врачи, которые выписывали препараты за вознаграждение. Один из них, доктор Харрис, спросил: