Максим Козлов – Солёная вода (страница 6)

В полдень он вышел на улицу, чтобы проверить водозаборные трубы. Трубы уходили в океан на три километра, к глубоководному желобу, где вода была чище и холоднее. Но в последнее время водоросли поднялись ближе к поверхности, потому что глубины стали слишком солеными, и они забивали решетки водозабора каждый день. Майкл смотрел на океан — серый, неспокойный, с белыми барашками волн. Вода пахла тухлыми яйцами и еще чем-то химическим, что сбрасывал завод в Энсенаде, на мексиканской стороне. Мексиканцы не соблюдали экологические нормы, да и норм этих давно не существовало, каждая страна выживала как могла. Вонь стояла такая, что Майкл прикрыл нос платком.

У решеток работали двое водолазов — Рико и еще один парень, по имени Марко. Они только что поднялись с глубины и сидели на краю бетонного пирса, снимая гидрокостюмы. Лица у них были серые, усталые, руки тряслись от холода.

— Что там? — спросил Майкл.

— Дерьмо, — сказал Рико. — Водоросли наросли за ночь, слой сантиметров десять. Мы счистили сколько смогли, но нужен химический очиститель, а его нет.

— И медузы, — добавил Марко. — Целая стая, тысячи. Они лезут в трубы, их засасывает вместе с водой. Часть проходит через фильтры и погибает, но часть застревает. Я вытащил штук двадцать из решетки, они как сопли, скользкие, руки обжигают.

Майкл посмотрел на красные ожоги на руках Марко. Медузы были новым явлением, они пришли с юга, из тропических вод, которые теперь доходили до Калифорнии потому что океан нагрелся и течения сместились. Они были маленькие, с ноготь, почти прозрачные, но их стрекательные клетки содержали яд, который вызывал химические ожоги. Люди, которые купались в океане, покрывались волдырями и страдали от лихорадки. Но люди все равно купались, потому что жара стояла такая, что асфальт плавился, и океан был единственным способом охладиться, даже ценой ожогов.

— Ладно, — сказал Майкл. — Идите обедать. После обеда попробуем включить обратную промывку, может, смоет часть дряни.

— Обратная промывка жрет столько энергии, что нам свет отключат на час раньше, — сказал Рико.

— Лучше свет, чем вода.

Рико пожал плечами и пошел в сторону цеха. Марко задержался, глядя на океан.

— Слышал новость? — спросил он тихо.

— Какую?

— В Юме пробурили новую скважину. Триста метров. Вода — пресная, чистая, как слеза.

— В Юме нет воды. Все скважины пересохли еще в сороковом.

— Эта глубокая. Артезианская. Говорят, целое море под землей, от Невады до Соноры. Говорят, его нашли случайно, когда искали нефть.

— Нефти там нет уже двадцать лет.

— Вот именно. Искали нефть, нашли воду. И теперь не знают что с ней делать.

Майкл посмотрел на Марко. Тот не шутил. Глаза у него были серьезные, и в них читался страх. Страх перед тем, что будет, если слухи подтвердятся. Если под пустыней действительно есть вода, это изменит все. Это изменит баланс сил, карту границ, судьбы миллионов людей. Те, у кого есть вода, не отдадут ее добровольно. А те, у кого ее нет, придут за ней с оружием. Война, которая уже шла на отдельных участках границы, станет тотальной. И тогда станция «Сан-Онофре» станет не нужна. И он сам станет не нужен. И все, чему он посвятил жизнь, окажется бесполезным хламом.

— Откуда знаешь? — спросил он.

— Брат жены работает в геологической службе. Вернее, работал. Его уволили неделю назад, без объяснения причин. Сказали — сокращение. Но перед этим он видел карты. Он не должен был их видеть, но увидел. И он сказал жене, а жена сказала моей жене, а моя жена сказала мне.

— Это слухи.

— Это не слухи, Майк. Это правда. И правительство знает. И молчит.

Майкл долго смотрел на океан. Волны накатывали на бетонный пирс, разбивались в пену, отступали. Океан был огромный, бесконечный, но его вода была мертвой. А где-то там, под песком и камнем, лежала живая вода, и она могла спасти их всех. Или убить.

— Не говори никому, — сказал он наконец.

— Я уже сказал тебе.

— Мне можно. Больше никому.

Марко кивнул и ушел. Майкл остался стоять на пирсе, чувствуя как соленые брызги оседают на лице. Соль была везде. Соль въелась в бетон, в металл, в кожу, в легкие. Соль была проклятием этого мира. И где-то под землей, всего в двухстах километрах отсюда, была пресная вода — чистая, холодная, живая. Он почти чувствовал ее вкус. Вкус детства, вкус жизни, вкус того что они потеряли и уже не надеялись найти.

Он вернулся в цех и проработал до вечера, проверяя модули, латая дыры, записывая показания в журнал. Руки делали привычную работу, а голова была занята другим. Он думал о скважине в пустыне, о картах, которые видел брат жены Марко, о правительстве, которое знает и молчит. Почему молчит? Ответ был очевиден: Мексика. Если мексиканцы узнают о скважине, они потребуют свою долю. Или просто вторгнутся и захватят ее. Граница проходила в нескольких километрах от Юмы, и мексиканские войска стояли вдоль нее уже два года, с тех пор как пересохла Рио-Гранде и лишила воды половину северной Мексики. Война была неизбежна, и правительство тянуло время, чтобы подготовиться. Или чтобы спрятать воду. Или чтобы продать ее тем, кто заплатит больше. Вариантов было много, и все они были плохие.

Вечером, когда смена закончилась, он пошел домой не сразу. Он зашел в бар — одно из немногих заведений, которые еще работали в их районе. Бар назывался «Сухой док» и располагался в подвале бывшей автомастерской. Там было темно, душно, пахло потом и кислым пивом. Пиво было дорогое и невкусное, его варили из опресненной воды и какого-то сусла, которое привозили контрабандой из Орегона. Но люди пили его, потому что алкоголь помогал забыться, а забыться хотелось всем.

Майкл сел за стойку, кивнул бармену, старому негру по имени Рой. Рой работал здесь с незапамятных времен, он помнил еще те дни, когда вода текла из крана и никто не думал о ней. Теперь он разливал пиво по кружкам и слушал разговоры, которые становились все мрачнее с каждым месяцем.

— Майк, — сказал Рой, ставя перед ним кружку. — Ты сегодня поздно.

— Задержался на станции. Насосы.

— У всех насосы. У меня вот тоже насос — сердце. Качает кровь через соль. Доктор сказал, еще пара лет, и все.

— Мы все умрем раньше.

— Это точно. Но пиво пока есть. Пей.

Майкл отхлебнул. Пиво было теплое, горькое, с металлическим привкусом. Привкус был от опресненной воды, от старых труб, от соли, которая проникала всюду. Но это было пиво, и оно немного расслабляло мышцы, которые за день задеревенели от напряжения. Он сидел и пил, и слушал разговоры вокруг.

За соседним столиком сидели двое рабочих с электростанции. Они говорили о том, что сеть не выдержит следующего лета, что трансформаторы горят один за другим, что запчастей нет и не будет. За другим столиком женщина в сером платке рассказывала подруге о том, что ее сына забрали в армию, отправили на границу, и она не получала от него вестей уже три месяца. «Может, он жив, — говорила она. — Может, просто писать нечем. У них там, говорят, даже бумаги нет». Подруга кивала и гладила ее по руке, и обе понимали, что это ложь. Если солдат не пишет три месяца, он мертв. Но вслух этого не говорили, потому что надежда была нужна, даже ложная.

В углу, в темноте, сидел человек в военной форме без знаков различия. Он пил воду, не пиво, и смотрел в одну точку перед собой. Майкл заметил его и подумал, что этот человек здесь не случайно. Военные редко заходили в гражданские бары, у них были свои, с лучшей выпивкой и чистой водой. Если военный сидел здесь, он чего-то ждал. Или кого-то.

Через полчаса в бар вошел еще один человек, в гражданском, но с военной выправкой. Он сел к первому военному, и они стали тихо разговаривать, наклонившись друг к другу. Майкл не слышал слов, но видел лица — напряженные, серьезные, без тени улыбки. Один из них достал из кармана сложенную бумагу, показал другому. Тот кивнул, спрятал бумагу и вышел. Первый военный допил воду, положил на стойку монету и тоже ушел. Монета была старинная, серебряная, с орлом. Такие монеты были в ходу только среди военных, они использовали их как внутреннюю валюту.

Майкл допил пиво и пошел домой. На улице было темно, фонари не горели, электричество экономили. Он шел по памяти, по трещинам в асфальте, по запаху соли, по шуму далекого прибоя. В голове крутились мысли — о бактериях в воде, о медузах, о заплатке на седьмом модуле, о скважине в пустыне, о военных в баре. Все это складывалось в картинку, которую он не хотел видеть. Картинка была страшная. Она показывала будущее, в котором станция разрушена, город мертв, а его семья — Сара, Лейла — пьют соленую воду и умирают от жажды. И он ничего не может сделать. Просто инженер на умирающей станции, который не может починить даже собственный дом.

Дома было тихо. Сара спала, дыхание ее было тяжелым и неровным. Лейла ворочалась во сне и что-то бормотала. Майкл разделся, лег рядом с женой, обнял ее. Она была горячая, лоб в испарине, но он не стал будить ее. Пусть спит. Во сне нет соли. Во сне нет жажды. Во сне есть реки и озера, и дождь, который льет с неба, и можно пить его, пить бесконечно, и вода все не кончается.

Он закрыл глаза и попытался увидеть этот сон. Но вместо рек увидел карту — подземное море под пустыней Мохаве, голубое пятно на сером фоне. И границу, которая разрезает это море пополам. И цифры — запасы воды, которых хватит на сто лет. И военных, которые охраняют это море от тех, кто хочет его забрать. И себя, стоящего на пирсе, глядящего на соленый океан, который больше никому не нужен.