Максим Козлов – Солёная вода (страница 8)

После обеда они пошли за водой. Распределительный пункт находился в здании бывшей школы, в трех кварталах от дома. Очередь начиналась за два часа до открытия, и они взяли с собой канистры, старые пластиковые бутылки из-под молока (молока не было уже пять лет, но бутылки остались), термос, который Майкл приносил со станции. Все емкости были подписаны — имя, адрес, номер водной карточки. Водная карточка была главным документом, важнее паспорта, важнее прав, важнее свидетельства о рождении. Без водной карточки ты был никто. Ты мог умереть на улице, и никто не подошел бы, потому что помощь тоже стоила воды.

Очередь тянулась вдоль улицы, человек триста. Люди стояли с канистрами, с ведрами, с пластиковыми пакетами, которые протекали. Стояли молча, потому что разговоры отнимали влагу, а влагу нужно было беречь. У некоторых были дети, которые держались за материнские юбки и смотрели пустыми глазами. Дети в очередях не плакали. Плач отнимал воду, а воду нужно было экономить. Они просто стояли и ждали, как маленькие старички, которые уже все поняли про эту жизнь.

Впереди кто-то упал. Женщина, пожилая, в сером платке. Она просто осела на землю, как мешок с костями, и не двигалась. Люди обошли ее, некоторые перешагнули. Никто не наклонился, не проверил пульс, не позвал на помощь. Если человек упал в очереди за водой — он уже мертв. Если он еще жив — он встанет сам. Если не встанет — значит, судьба. Судьба была единственным, что осталось у людей, кроме жажды.

— Мам, она умерла? — спросила Лейла.

— Не знаю, — сказала Сара. — Не смотри.

Лейла посмотрела. Она всегда смотрела, хотя мать запрещала. Ей казалось важным видеть смерть. Смерть была частью жизни, такой же обычной, как очередь за водой, как кашель с кровью, как выпадающие зубы. Если отводить глаза, смерть не исчезнет. Она просто станет невидимой, как бактерия в воде. Но она все равно будет там, внутри, ждать своего часа.

Через час они подошли к окошку выдачи. За бронированным стеклом сидел служащий, лысый мужчина с потрескавшимися губами и красными глазами. Он проверил карточку, сверил номер с базой, кивнул.

— Три литра на человека. Шесть на двоих.

— У меня муж — работник станции. Ему положен дополнительный паек.

— Дополнительный паек отменили с августа. Приказ департамента.

— Почему?

— Не знаю. Спросите в департаменте.

Сара знала, что в департаменте спрашивать бесполезно. Департамент водных ресурсов находился в центре города, в высотном здании, которое охраняли военные. Туда не пускали простых людей, только по специальным пропускам. Ходили слухи, что сотрудники департамента получают по десять литров в день и моются в душе каждую неделю. Слухи были злые, но, наверное, правдивые. Всегда были те, кто распределяет воду, и те, кто ее пьет. Первые никогда не испытывали жажды.

Она взяла шесть литров — две трехлитровые бутыли, мутные, с осадком на дне. Осадок был белый, похожий на мел. Это были минералы, которые добавляли в воду после опреснения, но добавляли плохо, неравномерно. В одной бутыли минералов могло быть слишком много, в другой — почти ноль. От первой болел живот, от второй выпадали зубы. Выбирать не приходилось.

По дороге домой они увидели военный конвой. Четыре грузовика с пехотой, два бронетранспортера с пулеметами. Солдаты сидели в кузовах, держа автоматы, и смотрели на очередь пустыми глазами. Они были молодые, некоторые — почти мальчишки. Им наливали воду бесплатно, три литра в день плюс армейский паек. За это они должны были стрелять в тех, кто попытается отнять воду у государства. Пока что стреляли редко. Пока что люди просто умирали в очередях, не бунтуя. Но все знали, что это временно. Когда жажда становится сильнее страха, люди перестают бояться пуль.

Дома Сара перелила воду в термос и спрятала в подвал. Подвал был маленький, темный, с земляным полом. Там пахло плесенью и крысами. Крысы тоже хотели пить, и они прогрызали пластиковые бутыли, если оставлять их без присмотра. Сара ставила бутыли на металлический стеллаж, подвешенный к потолку на проволоке. Крысы не умели лазать по проволоке, но они учились. Эволюция ускорилась, и животные приспосабливались быстрее людей. Крысы, чайки, медузы — все они находили способы выжить в соленом мире. Только человек оставался хрупким и уязвимым, несмотря на весь свой разум.

Вечером вернулся Майкл. Он был еще серее, чем вчера. Руки дрожали, на лице — красные пятна от перегрева. Он сел за стол, выпил свою порцию воды, съел лепешку. Молчал. Сара смотрела на него и ждала, когда он заговорит. Он всегда молчал первые полчаса после смены, переваривая день. Потом рассказывал — о насосах, о мембранах, о бактериях, о слухах. Сегодня он молчал дольше обычного.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего.

— Ты врешь.

Он поднял глаза. Глаза были красные, воспаленные, как у всех, кто работал на станции. Соль разъедала слизистую, и глаза сохли, и веки скрипели когда моргаешь. Он посмотрел на жену, на дочь, которая сидела в углу и листала старую книжку с картинками (книжка была про океан, про рыб и китов, Лейла любила смотреть на воду, даже нарисованную). Потом перевел взгляд на свои руки — в трещинах, в ссадинах, с черной каймой под ногтями от машинного масла.

— На станции проблемы, — сказал он. — Седьмой модуль течет, заплатка не держит. Пятый насос перегрелся, пришлось остановить. Третий день работаем на половине мощности. Город получает на двадцать процентов меньше воды.

— Это много?

— Это значит, что к концу месяца резервуары опустеют. Если не починим насос — станция встанет совсем.

— И что тогда?

Он не ответил. Ответ был очевиден. Если станция встанет, Сан-Диего умрет. Два миллиона человек. Может, больше. Те, у кого есть деньги, уедут на север, в Орегон или Вашингтон. Те, у кого нет, останутся и будут умирать — от жажды, от холеры, от вирусов, от дизентерии. Улицы заполнятся трупами, и хоронить их будет некому, потому что копать могилы в сухой земле — тяжелая работа, требующая воды. А воды не будет.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал он. — Всегда придумывал.

— Ты не Бог, Майк.

— Я знаю. Но я инженер. Инженер должен решать проблемы.

— Некоторые проблемы не решаются.

Она закашлялась, и на платке снова осталось красное. В этот раз пятно было больше, с темными сгустками. Майкл смотрел на платок и думал о том, что сказала Кармен — о новом вирусе, о том что вода не усваивается, о том что люди умирают за три дня. Он не знал, был ли это тот самый вирус или что-то другое. Он знал только, что время уходит. Уходит, как вода сквозь ржавые трубы, как жизнь сквозь пальцы. И ничего нельзя сделать. Только смотреть.

Ночью Лейла проснулась от жажды. Она встала, нащупала в темноте кружку с водой, сделала глоток. Вода была горькая, но холодная, и это было хорошо. Она выпила половину, оставила остальное на утро. Потом легла обратно, закрыла глаза и попыталась уснуть.

Ей приснился океан. Не тот океан, который был на самом деле — серый, мертвый, пахнущий тухлыми яйцами. А другой — синий, прозрачный, с волнами, которые светятся изнутри. Она плыла в этом океане, и вода была теплая, как ванна (ванны у них не было уже четыре года, но она помнила — смутно, как сквозь туман). Она открывала рот и пила, и вода была пресная, сладкая, и зубы не болели, и десны не кровоточили. Она пила и не могла напиться, и океан не кончался, он был бесконечный, как небо.

Проснулась она от того, что мать кашляла в соседней комнате. Кашель был глухой, надсадный, с бульканьем в конце. Лейла лежала и слушала этот кашель, и думала о том, что океан из сна — это ложь. Настоящий океан был соленым. Настоящая вода была горькой. Настоящая жизнь была — кашель, и кровь, и очереди, и пыль. Но сон был хороший. Ради таких снов стоило засыпать каждую ночь.

На следующий день Кармен принесла новость. Она вошла без стука, села за стол и сказала:

— В Юме нашли воду.

Сара перестала мешать кашу. Лейла отложила книжку. Обе смотрели на Кармен, и та продолжала, понизив голос до шепота, хотя в доме никого не было:

— Я говорила с медбратом из госпиталя. Его брат служит в инженерных войсках на границе. Они пробурили скважину в пустыне, к востоку от Юмы. Триста метров вниз. Вода пресная, артезианская, под давлением — сама идет на поверхность, даже насос не нужен. Запасы — на сто лет, если не больше. Подземное море, которое тянется до самой Соноры.

— Откуда ты знаешь? — спросила Сара.

— Знаю. Люди говорят. Солдаты говорят. Это не слухи, Сара. Это правда.

Она замолчала, глядя в окно. Там, за пыльным стеклом, был двор с пересохшим кустом, который они поливали остатками воды из-под мытья посуды. Куст все равно умирал, листья желтели и скручивались, но Саре было жалко его выкорчевать. Он был живой.

— Если это правда, — сказала Сара, — почему правительство молчит?

— Потому что Мексика. Если мексиканцы узнают, они вторгнутся. Граница в двадцати километрах от скважины. Двадцать километров — это час на танке. Они уже стягивают войска к Калексико, я слышала. Наши тоже стягивают. Будет война.

— Война уже идет.

— Это была маленькая война. Перестрелки на границе, рейды, диверсии. А будет большая война. За воду. За ту воду, которая под землей.

Лейла слушала и думала: под землей есть вода. Целое море. И оно пресное, чистое, его можно пить, и зубы не будут выпадать, и мама перестанет кашлять кровью. Но чтобы добыть эту воду, нужно воевать. Война — это когда убивают людей. Убивают из-за воды. Это было странно и неправильно. Вода должна давать жизнь, а не смерть. Но в этом мире все было наоборот. Вода давала смерть, а смерть давала воду — тем, кто выживет.