Максим Козлов – Солёная вода (страница 7)

Он уснул только под утро. И ему приснилась война.

КОСТИ

У Лейлы выпал пятый зуб. Это случилось во вторник, когда Майкл был на станции. Она жевала кукурузную лепешку, черствую и твердую как подошва, и вдруг почувствовала, как что-то хрустнуло. Она подумала, что это камешек — в муку часто попадали камешки, потому что мельницы мололи всё подряд, вместе с песком и мелким гравием из пересохших русел. Но это был не камешек. Она выплюнула на ладонь крошево лепешки и увидела среди него белый осколок с красным у корня. Кровь наполнила рот быстро, как всегда, и потекла по подбородку, капая на стол, на котором стояла кружка с недопитой водой.

Сара была на кухне, она кипятила воду для утреннего чая. Услышав, как дочь всхлипнула, она обернулась и увидела кровь. Кровь текла уже не в первый раз, и Сара знала, что делать — мокрое полотенце, холодная вода, таблетка коагулянта, если остались. Коагулянты стоили дорого, их продавали на черном рынке по цене трех литров воды за блистер. Последний блистер кончился в июне. Она просто прижала к десне Лейлы влажную тряпку и держала так минут десять, пока кровь не остановилась. Тряпка пропиталась красным, и Сара подумала, что красный цвет — это тоже вода, только соленая, смешанная с гемоглобином. Тело человека на семьдесят процентов состоит из воды. Когда воды не хватает, тело начинает пожирать само себя. Сначала зубы. Потом кости. Потом разум.

— Не бойся, — сказала она Лейле. — Вырастут новые.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Лейла посмотрела на мать. Глаза у нее были серые, как у отца, и такие же серьезные. В восемь лет она уже понимала, что взрослые врут. Они врали про зубы, про воду, про то, что завтра будет лучше. Они врали, потому что правда была слишком тяжелой, чтобы класть ее на плечи ребенка. Но дети чувствуют правду даже когда не слышат ее. Правда пахнет солью, и металлом, и страхом. Правда имеет вкус крови во рту.

— Я хочу пить, — сказала Лейла.

— Вода на столе.

— Она горькая.

— Другой нет.

Лейла взяла кружку и сделала глоток. Вода действительно была горькой — в этот раз сильнее обычного. Это значило, что мембраны на станции износились еще больше, и соль проходила через них почти свободно. Отец говорил, что почистит мембраны, но проходили дни, недели, а вода становилась только хуже. Лейла не винила его. Она знала, что он делает всё что может. Она видела, как он приходит домой — серый от усталости, с красными глазами, с руками, которые пахли машинным маслом и солью. Он садился за стол, выпивал свою порцию воды, съедал паек и ложился спать. Иногда он забывал поцеловать ее перед сном. Она не обижалась. Она понимала, что взрослые устают сильнее, чем дети. У детей устают только ноги, если долго стоять в очереди за водой. У взрослых устает душа.

Сара выбросила тряпку в ведро. Вода для стирки была слишком дорогой, ткань, пропитанную кровью, не отстирать, проще выбросить. Ведро стояло на заднем дворе, доверху набитое тряпками, бинтами, старыми газетами, которые использовали вместо туалетной бумаги. Мусор не вывозили уже год, с тех пор как городские службы сократили до минимума. Люди жгли отходы в бочках, и по вечерам над районом стоял едкий дым, от которого першило в горле и слезились глаза. Но это было терпимо. Многое было терпимо.

В девять утра пришла Кармен, соседка. Она жила через два дома, в таком же бетонном кубе, построенном еще до Перелома, когда в Калифорнии был строительный бум и никто не думал, что эти дома станут склепами. Кармен было шестьдесят, она работала медсестрой в госпитале Святого Иуды, который теперь был не госпиталем, а сортировочным пунктом для умирающих. Она видела смерть каждый день — столько смертей, что перестала их считать. Она говорила, что смерть — это тоже работа, просто другая смена. Утром ты помогаешь жить, вечером помогаешь умирать. Разницы почти нет.

— Я принесла, — сказала Кармен и поставила на стол банку рыбных консервов. — Сардины. Почти свежие. Мне дали в госпитале за сверхурочные.

Сара посмотрела на банку. Этикетка была на испанском, консервы мексиканские. Значит, контрабанда. Контрабанда шла через границу постоянно — мексиканцы везли рыбу, американцы везли воду, иногда наоборот. Война войной, а торговля торговлей. Бизнес не останавливался никогда.

— Спасибо, — сказала Сара. — У Лейлы зуб выпал.

— Пятый?

— Пятый.

— Плохо.

Кармен села за стол, не спрашивая разрешения. Она была своя, почти родня. Ее муж умер в сорок седьмом от дизентерии, сын пропал без вести на границе, дочь уехала в Канаду по рабочей визе и не писала уже два года. Кармен осталась одна, и она прибилась к семье Майкла, как старая кошка, которая ищет тепла. Она приносила еду, иногда лекарства, иногда просто сидела и молчала. Иногда молчание было нужнее еды.

— В госпитале новый вирус, — сказала она, глядя в окно. — Не холера, не тиф, что-то другое. Люди умирают за три дня. Сначала кашель, потом жар, потом отказывают почки. Мы не знаем что это. Вскрытие показывает, что ткани обезвожены, хотя пациенты пили. Вода просто не усваивается. Проходит через организм насквозь и выходит, не задерживаясь.

— Это из-за соли?

— Не знаю. Может, из-за бактерий, которых нашли в воде. Может, из-за того, что вода пустая и тянет минералы из клеток. Анализы не работают, реактивов нет. Мы просто смотрим, как они умирают, и записываем симптомы. Может, когда-нибудь кому-нибудь это пригодится.

Сара кашлянула в платок. На платке осталось красное пятно. Кармен посмотрела на пятно, но ничего не сказала. Что тут говорить? У всех был кашель. У всех была кровь. Просто у кого-то раньше, у кого-то позже. Это как часы с разным заводом — одни тикают дольше, другие останавливаются сразу. Пружина у всех одна — соль.

Лейла вышла во двор, села на перевернутое ведро и стала смотреть на небо. Небо было белесое, выцветшее, как старая рубашка. Облаков не было уже месяц. Она помнила дождь — он шел когда-то давно, может, года три назад, когда ей было пять. Она стояла под навесом и смотрела, как капли падают в пыль, оставляя темные кратеры. Отец выбежал во двор с ведрами и тазами, ловил воду, смеялся. Мать стояла на крыльце и плакала — от счастья. Тогда Лейла не понимала, почему от дождя можно плакать. Теперь понимала. Дождь был чудом. Чудом, которое больше не повторялось.

Во двор вышел соседский мальчик, Тони. Ему было десять, он был тощий, как жердь, с выпирающими ключицами и большими черными глазами. Его семья приехала из Аризоны, когда там кончилась последняя скважина. В Аризоне теперь никто не жил — только военные базы и брошенные города, которые медленно заносило песком. Тони говорил, что помнит, как его мать продала обручальное кольцо за пять литров воды. Кольцо было золотое, с бриллиантом, она носила его двадцать лет. Но жажда сильнее любви. Жажда сильнее всего.

— У тебя кровь на подбородке, — сказал Тони.

— Зуб выпал. — Лейла показала дырку во рту.

— У меня уже шесть выпало. — Тони оскалился, демонстрируя пустые десны. — И новые не растут. Мать говорит, это потому что кальция нет. У нас в Аризоне тоже не было. Я пил воду из скважины, а она была горькая, хуже здешней. У меня живот болел каждую ночь.

— У меня тоже болит.

— Это соль. Соль разъедает кишки. Мне бабушка говорила, пока не умерла. Она говорила, что раньше люди умирали от старости, а не от воды.

Они сидели на ведрах и смотрели на улицу. Улица была пустая, только пыль кружилась маленькими смерчами. Где-то далеко лаяла собака — та самая, старая, которая жила без хозяина. Лейла думала о том, что будет, когда у нее выпадут все зубы. Она видела таких людей — стариков с проваленными ртами, которые не могли жевать и пили жидкую кашу через трубочку. Они умирали быстро, потому что каша тоже требовала воды, а воду нужно было экономить. Стариков хоронили на общем кладбище за городом, в братских могилах без имен. Говорили, что кладбище пахнет солью, потому что тела не разлагаются, а мумифицируются в сухой земле. Лейла не хотела стать мумией. Она хотела жить.

— Ты веришь в Бога? — спросил Тони.

— Не знаю. Мама говорит, что Бог нас испытывает.

— Моя мама говорит, что Бог умер. Что Он не мог создать такой мир и не заплакать. А раз Он не плачет, значит Его нет.

— Может, Он плачет, а мы не видим?

— Тогда это не слезы, а дождь. А дождя нет. Значит, нет и слез.

Лейла подумала об этом. Мысль была тяжелая, как камень. Она представила Бога — старого человека с бородой, который сидит на облаке и смотрит вниз, на высохшую землю, на людей, которые пьют соленую воду, на детей, у которых выпадают зубы. Если Он видит все это и ничего не делает, значит, Он злой. Если Он не видит — значит, Его нет. В любом случае, толку от Него никакого. Лучше надеяться на отца и на его станцию. Отец хотя бы приносил воду каждый день. Пусть горькую, пусть соленую — но воду. А Бог не приносил ничего.

В полдень вернулась Сара и позвала Лейлу обедать. Обед был — та самая банка сардин, которую принесла Кармен, и лепешки из кукурузной муки. Сардины были соленые, но вкусные. Жир блестел на губах, и Лейла слизывала его, потому что жир — это калории, а калории — это энергия. Энергия нужна чтобы ходить за водой, чтобы стоять в очереди, чтобы не упасть и не умереть на обочине. Все в этом мире сводилось к простым вещам — воде и энергии. Вода давала жизнь, энергия давала воду. Замкнутый круг, из которого не было выхода.