Максим Козлов – Солёная вода (страница 5)

В цехе было прохладно, ночная смена не включала обогрев, экономя электричество. Майкл надел рабочую куртку, старую синюю вещь с выцветшим логотипом «Сан-Онофре» на спине, и пошел вдоль линии мембранных модулей. Ночью случилась авария — модуль номер семь дал течь, и соленая вода залила пол в третьем отсеке. Ночная смена, трое мужиков под командой инженера по имени Гарсия, кое-как залатала дыру эпоксидкой, но это было временное решение. Эпоксидка стоила дорого, ее воровали со склада и продавали на черном рынке, и того тюбика что остался хватило на заплатку размером с ладонь. Майкл осмотрел заплатку, постучал по ней ключом. Звук был глухой, неправильный. Он знал, что заплатка продержится дня три, может, четыре, а потом лопнет, и тогда придется останавливать весь модуль, а это — минус пять процентов мощности. Пять процентов мощности означали пять тысяч человек, которые не получат свою норму. Пять тысяч человек, которые будут стоять в очередях на четыре часа дольше, а потом разойдутся по домам с пустыми канистрами и будут пить соленую воду из луж, и заболеют холерой, и умрут, и их смерть будет на совести Майкла, потому что он не смог починить модуль номер семь. Но совесть была роскошью, и он отогнал эту мысль и пошел дальше.

У пульта управления сидел Гарсия, пил что-то из термокружки и смотрел на мониторы. Мониторы показывали давление, температуру, соленость, расход. Половина датчиков не работала и показывала нули, но Гарсия не обращал внимания, он знал, что нули — это не авария, а просто отказ электроники. Если бы случилась настоящая авария, сирена завыла бы сама, без всяких датчиков, просто от замыкания в аварийной цепи. Аварийная цепь была сделана на совесть, еще при Гонсалесе, и работала как часы. Все остальное работало как испорченные часы — то опаздывало, то спешило, то вставало совсем.

— Здорово, Майк, — сказал Гарсия, не оборачиваясь.

— Здорово. Как седьмой?

— Держится. Я уменьшил давление на входе на десять процентов, чтобы не рвало заплатку.

— Надолго хватит?

— Дня на три, если повезет.

— А если нет?

— Тогда сегодня. Но я помолился.

Гарсия был католиком, как и большинство мексиканцев в Сан-Диего. Он ходил в церковь каждое воскресенье, хотя церковь теперь была в подвале старого торгового центра, и святую воду там заменяли опресненной, которую батюшка освящал молитвой. Бог, кажется, не возражал. По крайней мере, молнии не били в церковь, и люди продолжали верить, что все это — испытание, которое нужно перетерпеть. Майкл не верил в Бога с тех пор как умер Гонсалес. Он не то чтобы стал атеистом, просто перестал думать об этом. Если Бог есть, думал он, то у Него странное чувство юмора. Создать мир, полный воды, а потом забрать ее у тех, кто в ней нуждается. Сделать океаны солеными, а реки пересохшими. Дать людям разум, чтобы они придумали опреснение, а потом сделать так, чтобы опресненная вода убивала их медленно. Это было не испытание, это было издевательство.

Он принял смену, расписался в журнале, проверил показания насосов. Пятый насос, который запустили вместо четвертого, гудел ровно, но температура у него была выше нормы на восемь градусов. Майкл записал это в журнал и поставил пометку — проверить подшипники при следующем останове. Следующий останов был запланирован через месяц, но он знал, что никакого останова не будет, потому что останавливать станцию было нельзя. Они работали без профилактики уже третий год, просто латали дыры и молились, как Гарсия. И станция пока держалась, как старый боксер, который пропускает удар за ударом, но не падает, потому что забыл как падать.

В восемь утра пришла дневная смена. Двадцать человек — операторы, механики, электрики, лаборанты. Из двадцати только пятеро были старожилами, остальные — новички, которые пришли после сорок девятого, когда станцию расширили и запустили вторую очередь. Новички были молодые, некоторые даже с дипломами, но они не понимали станцию так, как понимали ее старые работники. Они смотрели на приборы и верили цифрам. Майкл смотрел на трубы и слушал их дыхание. Цифры могли врать, трубы — нет. Труба не могла притвориться, что она целая, если внутри трещина. Она все равно звенела по-другому, и нужно было только услышать это.

Он собрал бригаду в комнате отдыха, бывшей столовой, где теперь стояли только пластиковые стулья и автомат с водой, который не работал. На стене висел плакат времен постройки станции — улыбающаяся женщина пьет воду из стакана, и надпись внизу: «Опреснение — наше будущее!» Буквы выцвели, женщина казалась призраком из другой эпохи, но плакат не снимали, потому что ни у кого не поднималась рука. Может, из уважения к прошлому. Может, просто из лени.

— Значит так, — сказал Майкл, когда все расселись. — Седьмой модуль течет, заплатка стоит, но я не знаю на сколько. Пятый насос греется, подшипники, наверное, менять надо. Запасных подшипников у нас нет, так что если встанет — будем думать. Фильтры грубой очистки забиты, резервная линия тоже еле дышит. Вопросы есть?

Вопросов не было. Все всё понимали. Понимали, что станция умирает, что запчастей нет, что помощи ждать неоткуда. Понимали и все равно приходили на смену, потому что дома ждали жены и дети, которым нужна была вода. Героизм — это когда ты делаешь свою работу, зная что она бессмысленна. Героизм — это не подвиг, а привычка.

Молодой парень, электрик по имени Стивен, поднял руку.

— Я вчера смотрел схему электроснабжения. У нас резервный генератор не в порядке, топливный насос сдох. Если основная линия ляжет, мы встанем.

— Топливный насос можно починить?

— Можно, но нужны запчасти. Я заказал их в Лос-Анджелесе месяц назад, ничего не пришло.

— Лос-Анджелес сам сидит без воды, — сказал кто-то сзади. — У них станция в Хантингтон-Бич на ладан дышит, еще хуже нашей. Им не до нас.

Майкл кивнул. Лос-Анджелес умирал быстрее Сан-Диего. У них было больше людей, больше потребление, и станции были старше. Ходили слухи, что в некоторых районах воду давали раз в три дня, и люди дрались за места в очереди, и полиция стреляла в толпу. Слухи были страшные, но Майкл не знал, правда ли это. Связь между городами работала с перебоями, интернет был медленный и дорогой, новости приходили с опозданием в неделю. Мир сжимался до размеров района, до размеров станции, до размеров собственного двора. Все что было за пределами — туман, слухи, неизвестность.

После собрания он пошел в лабораторию. Лаборатория была маленькая комната в конце коридора, где лаборантка по имени Элис проверяла качество воды. Элис было двадцать шесть, она пришла на станцию два года назад, после того как ее отец умер от почечной недостаточности. У нее было узкое лицо, короткие светлые волосы и очки с треснувшим стеклом, которые она заклеила скотчем. Она была хорошим химиком, одним из лучших на станции, и Майкл доверял ее анализам больше, чем автоматическим датчикам.

— Что сегодня? — спросил он, входя.

— Плохо, — сказала она, не поднимая головы от микроскопа. — Соленость на выходе — триста двадцать миллиграммов. Вчера было триста.

— Мембраны.

— Мембраны, да. И еще что-то. Я нашла бактерии. Не те, что обычно, а новые. Они проходят через мембраны, как будто их нет.

Он подошел ближе. На предметном стекле под микроскопом кишели какие-то палочки, мелкие и быстрые. Элис добавила краситель, и палочки засветились зеленым.

— Это что?

— Не знаю. Похоже на псевдомонаду, но мутировавшую. Она выживает при осмотическом давлении, которое должно убивать все живое. Я отправила пробу в центр в Лос-Анджелес, но ответа нет уже месяц.

— Она опасна?

— Пока не знаю. Но если она размножается в готовой воде, то люди пьют ее уже несколько недель. И кто-то, возможно, уже умер от нее, а мы думаем что от обезвоживания или холеры.

Майкл посмотрел на светящиеся палочки и подумал о Саре. О ее кашле, о крови на платке, о синих ногтях. Может, это была не пневмония. Может, это было что-то новое, что-то что пришло из океана, из глубин, куда сбрасывали отходы опреснения — концентрированный рассол, который убивал рыбу и водоросли и создавал мертвые зоны размером с город. Рассол был горячий, тяжелый, он опускался на дно и полз по шельфу, как ядовитая река, и все живое на его пути погибало. Кроме бактерий. Бактерии мутировали, приспосабливались, выживали. И теперь возвращались обратно, через водозаборные трубы, через мембраны, через фильтры — прямо в стаканы людей.

— Что нам делать? — спросил он.

— Нужны новые мембраны. Или хотя бы реагенты для очистки старых. У нас кончились все. Последнюю партию израсходовали в марте.

— Реагенты заказаны?

— Заказаны. Но поставщик в Орегоне, а Орегон теперь требует предоплату водой. Мы не можем платить водой, у нас самих нет.

Это был замкнутый круг. Вода была нужна чтобы получить реагенты, а реагенты были нужны чтобы делать воду. И где-то в верхах, в департаменте водных ресурсов, сидели люди, которые распределяли бюджеты и подписывали контракты, и они не понимали, что станция умирает. Или понимали, но ничего не делали. Или делали, но недостаточно. Майкл перестал гадать. Он просто делал свою работу, день за днем, и ждал, когда круг разорвется. Он знал, что это случится. Знал, что однажды станция встанет, и тогда все закончится. Он надеялся только, что это случится не сегодня.