Максим Козлов – Солёная вода (страница 4)

В четыре часа он почувствовал вибрацию. Сначала слабую, как будто где-то далеко проехал грузовик. Потом сильнее. Пол под ногами задрожал, и он понял — насос номер четыре. Насос номер четыре был проблемным уже месяц, подшипники рассыпались, а заменить их было нечем. Он побежал в насосный отсек, крикнув Рико по рации. Рико уже был там, пытался затянуть какой-то болт, но было поздно. Насос взвыл, как раненный зверь, и встал. Гул стих, и в наступившей тишине было слышно только шипение пара где-то в трубах и далекий крик чаек.

— Четвертый, — сказал Рико. — Все.

— Запускай пятый.

— Пятый не тянет. Перегреется через час.

— Запускай пятый, — повторил Майкл. — Другого нет.

— Если он тоже встанет, мы вообще без воды.

— Если мы не запустим пятый, мы без воды уже сейчас.

Рико посмотрел на него, потом на насос, потом сплюнул на пол и пошел запускать пятый. Майкл стоял и смотрел на мертвый четвертый насос, и думал о том сколько еще продержится станция. Месяц, может два. Дальше — неизвестность. Дальше — то, о чем он старался не думать, потому что если думать об этом, можно перестать спать по ночам, а сон был нужен чтобы работать. Цикл замыкался снова.

К концу смены он устал так, что еле стоял на ногах. В голове шумело от обезвоживания и от гула насосов, который не стихал даже в тишине. Он набрал свою вечернюю порцию воды у цистерны, выпил половину, остальное вылил в термос — для Сары и Лейлы. Потом отметился у мастера, сдал журнал, получил талоны на завтрашний паек и пошел домой.

Солнце садилось, и небо на западе было красное от пыли, поднятой ветром. Где-то далеко, за горами, гремел гром, но дождя не было. Гром без дождя — обычное дело в этой части Калифорнии, сухие грозы, которые поджигали леса, и леса горели неделями, и никто не тушил их, потому что воду нельзя было тратить на пожары. Леса сгорели почти все еще в сорок четвертом, остались только чахлые кустарники, которые тоже горели, но уже никому не было до них дела.

Он шел по улице, мимо тех же пустых домов, мимо той же собаки, которая теперь спала, свернувшись клубком в пыли. В окнах горел свет — керосиновые лампы и свечи, электричество вечером не давали, вечерний промежуток был с восьми до десяти, и люди ждали его чтобы включить плитки и приготовить ужин. Ужин был такой же как завтрак — каша из кукурузной крупы, иногда с добавлением рыбных консервов, если удавалось купить их на рынке. Рыба была еще жива в океане, но ловить ее стало опасно — мексиканские патрули обстреливали калифорнийские лодки, а калифорнийские патрули обстреливали мексиканские. Война шла уже давно, просто ее не объявляли официально. Официальная война означала бы перекрытие границ, а границы были нужны чтобы возить воду из Орегона, и поэтому все делали вид что войны нет. Как и многое другое, чего не было.

Дома его ждала Сара. Она сидела за столом, перед ней стояла кружка с недопитым чаем. Чай был из травы, которую она собирала во дворе, горький и невкусный. Она посмотрела на Майкла, и он увидел что ей хуже. Губы были синие, под глазами — черные круги, дыхание свистящее и частое. Врач нужен был вчера, но врач стоил денег или воды, а ни того ни другого не было.

— Я принес, — сказал он и поставил термос на стол.

— Спасибо.

— Где Лейла?

— Спит. Она ждала тебя, но уснула.

— Я обещал прийти раньше. Насос сломался.

— Починил?

— Запустили резервный.

Он сел напротив нее. Взял ее руку — холодную, влажную, с синими ногтями. Пульс был частый и слабый, как крылья мотылька. Он держал ее руку и думал о том что будет делать когда ее не станет. План был простой — продолжать работать, продолжать носить воду, продолжать растить Лейлу. План был идиотский, потому что без Сары он не справится, но другого плана не было. Жизнь не спрашивала разрешения, она просто происходила, нравилось тебе это или нет.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она. — Ты всегда говоришь это когда думаешь что я умру.

— Я всегда так думаю.

— Я пока не умираю. Просто устала.

— Отдохни.

— Отдохну.

Она закрыла глаза, и он сидел так, держа ее за руку, пока на улице не стемнело окончательно. Потом включился свет — вечерний промежуток, два часа электричества. Сара встала, чтобы приготовить ужин, и он слышал как она кашляет на кухне, кашляет и кашляет, и этот звук был как метроном, отсчитывающий время, которое у них оставалось.

Он лег спать в десять, когда электричество выключили. Лейла спала в своей комнате, дышала через рот, потому что нос был заложен солью. Сара легла рядом с ним, прижалась спиной, и он обнял ее, чувствуя как хрупки ее кости под кожей. Кальций вымывался не только у детей, взрослые тоже теряли его, просто медленнее. Она стала легче за последний год, килограммов на десять, и он мог поднять ее одной рукой если бы захотел. Но он не хотел. Он хотел чтобы она осталась, но знал что этого не будет.

Ночью ему приснилась вода. Ему часто снилась вода — реки, озера, водопады, дождь, который льет с неба сплошной стеной. В этом сне он стоял под дождем и ловил капли ртом, и вода была сладкая, как в детстве, когда он пил из садового шланга на заднем дворе родительского дома. Дом сгорел в пожаре сорок третьего, родители умерли год спустя от холеры, которую завезли беженцы из Мексики. Холера была забытой болезнью, она вернулась вместе с грязной водой, и никто не знал как ее лечить, потому что антибиотики перестали работать еще в тридцатых. Люди умирали от поноса, теряя последнюю воду, и это была страшная смерть, может быть самая страшная из всех.

Он проснулся в четыре утра, как всегда. Жара еще не началась, но воздух уже пах гарью и солью. Сара спала, дыша со свистом. Он лежал на спине и смотрел в потолок, на котором проступали ржавые разводы. Ничего не изменилось. Все было так же, как вчера, как позавчера, как год назад. И завтра будет так же. И послезавтра. Пока однажды что-нибудь не сломается окончательно, и тогда станет по-другому, но лучше не станет. Лучше уже не будет никогда. Будет только хуже, хуже, хуже — долгое падение в бездну, которое началось задолго до него и закончится не при нем. Может, его дочь увидит дно. Может, нет. Этого он не знал, и знать не хотел.

Он встал и пошел на кухню, чтобы сварить кофе. Вода в кране не текла. Он вспомнил — насос номер четыре сломался вчера, и резервный не справлялся. Значит, сегодня город получит меньше воды. Меньше воды — больше смертей. Все просто. Он насыпал в кружку порошок, залил водой из термоса, который принес вчера. Вода была теплая и пахла пластиком. Он сделал глоток. Соль на губах, соль на зубах, соль во рту. Соленая вода.

СТАНЦИЯ

Станция «Сан-Онофре» стояла на берегу, как бетонный зверь, который выполз из океана и заснул, не дойдя до суши. Ее построили в тридцать шестом, когда еще верили, что технологии спасут мир. Архитектор, чье имя теперь никто не помнил, спроектировал ее в форме волны — изогнутые линии фасада, серебристые панели, которые должны были блестеть на солнце. Теперь панели потускнели и покрылись соляными разводами, похожими на лишайник, а волна больше напоминала сломанный хребет. Чайки сидели на крыше главного корпуса и гадили на вентиляционные решетки, и никто не счищал помет, потому что лестница на крышу проржавела и карабкаться туда было опасно. Один рабочий сломал ногу в прошлом году, упал с пятнадцатиметровой высоты, и его списали без выходного пособия — технику безопасности он нарушил сам, никто его на крышу не посылал. Он просто хотел почистить решетки, чтобы вентиляция работала лучше. Хорошие намерения убивали людей так же верно, как пули.

Майкл пришел на станцию затемно, за час до начала смены. Он всегда приходил рано, еще с тех пор как мастером был старик Гонсалес, который умер в сорок шестом от сердечного приступа прямо у пульта управления. Гонсалес был хорошим инженером, одним из тех, кто запускал станцию в тридцать шестом, и он знал каждый болт, каждую прокладку, каждый изгиб труб. Когда он умер, его знания умерли вместе с ним, потому что документация велась из рук вон плохо, а чертежи давно съели термиты в архиве. Архив находился в подвале, который затапливало каждый раз когда насосы давали сбой, а это случалось часто. Бумага превратилась в плесень, и теперь станция работала на интуиции и мышечной памяти старых работников, которые помнили, как оно было при Гонсалесе. Майкл был одним из них. Он помнил все, что старик говорил ему за те шесть лет, что они проработали вместе. Помнил его голос, хриплый и низкий, помнил его привычку стучать гаечным ключом по трубам, слушая отклик, как врач слушает легкие пациента. «Труба должна петь, — говорил Гонсалес. — Если она звенит как колокол, все в порядке. Если глухо — жди беды». Майкл до сих пор стучал по трубам, когда обходил станцию, хотя понимал, что это суеверие и что современные датчики дают больше информации, чем любой ключ. Но датчики врали в тридцати процентах случаев, потому что калибровку не проводили с сорок девятого, а слух у Майкла был хороший, не то что у молодых, которые выросли на опресненной воде и слышали хуже, чем старики.

Он прошел через проходную, где ночной охранник, молодой парень по имени Томми, дремал в кресле, положив ноги на стол. Томми был сыном рыбака, который умер в море, когда мексиканский патруль обстрелял его лодку. Это случилось в пятидесятом, тело так и не нашли, и мать Томми до сих пор ждала, что муж вернется, хотя все понимали — рыбу в том районе съели за сутки, и кости осели на дно, где их занесло илом. Томми не мстил мексиканцам, он вообще никому не мстил, он просто работал охранником и спал на посту, потому что бояться было нечего — никто не стал бы нападать на опреснительную станцию, разве что самоубийцы. Вода была нужна всем, даже врагам. Если бы мексиканцы взорвали «Сан-Онофре», Сан-Диего умер бы за три дня, но и мексиканская Тихуана умерла бы за неделю, потому что ветер понес бы соль и химикаты на юг, и это убило бы все живое на сотни километров. Взаимное гарантированное уничтожение, только вместо ядерных боеголовок — вода. Или ее отсутствие.