Максим Козлов – Солёная вода (страница 3)

На перекрестке стоял блокпост. Двое военных в камуфляже и с автоматами, молодые парни с потрескавшимися губами и красными глазами. Они проверяли документы у всех, кто шел в сторону станции. Майкл показал пропуск, парень вяло кивнул и махнул рукой — проходи. Проверка была формальностью, на станцию все равно не прошел бы посторонний, там был еще один пост, серьезнее, с рамкой металлодетектора и газоанализатором. После теракта в сорок девятом, когда какие-то фанатики взорвали опреснительный завод в Лонг-Бич, безопасность усилили. Фанатиков так и не нашли, говорили что это были то ли мексиканцы, то ли канадские диверсанты, то ли просто сумасшедшие, которые хотели чтобы все умерли. Завод в Лонг-Бич так и не восстановили, он стоял до сих пор, ржавый остов на берегу, и чайки вили гнезда в трубах, по которым раньше текла вода.

Станция «Сан-Онофре» находилась в четырех километрах от берега, соединенная с океаном системой водозаборных труб. Трубы эти постоянно забивались водорослями и медузами, и чистить их приходилось вручную, спуская водолазов. Водолазы получали тройной водный паек и умирали в среднем через два года работы от сердечной недостаточности, вызванной перепадами давления, но желающих все равно хватало. Тройной паек означал что твоя семья не умрет от жажды, и ради этого люди готовы были на все, даже на смерть. Майкл сам работал водолазом в сорок седьмом, пока не заработал баротравму и его не списали в наземный персонал. Он помнил зеленую толщу воды, которая давила на барабанные перепонки, помнил холод, который проникал под гидрокостюм, помнил скользкие стенки труб, покрытые ракушками, которые срезали кожу даже через перчатки. Это была плохая работа, но она давала воду, а вода была всем.

Он подошел к проходной. Охранник, лысый толстяк по имени Джек, которого Майкл знал еще со школы, кивнул ему.

— Здорово, Майк.

— Здорово.

— Слыхал новость?

— Какую?

— Мексиканцы опять лезут. Вчера на границе перестрелка была, двоих наших убили.

— Где?

— У Калексико. Они трубопровод хотели подорвать, тот что из Юмы воду гонит.

— В Юме нет воды.

— Есть, говорят. Где-то глубоко. Скважина новая, засекреченная.

Майкл ничего не ответил. Слухи о секретных скважинах ходили постоянно. Говорили что под пустыней Мохаве целое море пресной воды, что правительство знает о нем но молчит, чтобы не провоцировать Мексику, у которой своих запасов не было вообще. Говорили что есть карты, схемы, координаты. Говорили что кто-то видел эти карты и поплатился за это. Говорили много чего, но правды не знал никто. Или знали, но молчали. Или говорили, но им не верили. В этом мире правда была такой же дефицитной, как вода, и стоила примерно столько же.

Он прошел через рамку, приложил пропуск к сканеру, подождал пока загорится зеленый. Потом пошел по бетонной дорожке к главному корпусу, мимо резервуаров-отстойников, в которых соленая вода отстаивалась перед подачей на мембраны. Резервуары были огромные, как футбольные поля, и вода в них была зеленая от водорослей и пахла тухлыми яйцами. Чайки сидели на бортиках и смотрели на людей, которые шли на работу, чтобы делать воду из этой зеленой жижи. Чайкам было все равно, они пили соленую воду и не болели, потому что у них были специальные железы, которые отфильтровывали соль. Майкл иногда завидовал чайкам.

У входа в цех стояла цистерна с питьевой водой для персонала. Каждому работнику полагалось пол-литра в начале смены и пол-литра в конце. Майкл подошел, набрал свою порцию в пластиковую бутылку, выпил сразу, пока вода была прохладная. Вода была настоящая, с минералами, из стратегического запаса, который хранился в подземном резервуаре под станцией. Говорили что этого запаса хватит на год, если станция встанет, но Майкл знал, что это неправда. Запаса хватило бы на месяц максимум, при условии что его будут тратить только работники. Если начнут раздавать городу — на три дня. Но всем говорить об этом было нельзя, и он молчал, как молчали все, кто знал правду. Правда была опаснее лжи. Ложь успокаивала, правда убивала надежду, а без надежды люди переставали работать, переставали бороться, ложились и умирали. А умирать было нельзя, потому что кто-то должен был чинить мембраны и следить за давлением и делать воду, от которой выпадают зубы но которая хотя бы не убивает сразу.

Он вошел в цех. Гул стоял такой, что закладывало уши. Насосы качали воду через фильтры предварительной очистки, манометры дрожали на предельных отметках, где-то в глубине цеха что-то скрежетало и стучало. Майкл повесил сумку в шкафчик, надел каску, проверил рацию. Смена начиналась.

Он проработал на станции шестнадцать лет, с тридцать седьмого года, когда она только открылась. Тогда это был передовой проект, гордость Калифорнии, символ того, что человечество может справиться с водным кризисом с помощью технологий. Теперь это был просто завод, который еле держался на плаву, потому что запчасти не поставлялись, специалисты уезжали, а те кто оставались работали за водный паек и за надежду что завтра будет лучше, чем сегодня. Завтра никогда не было лучше. Завтра всегда было хуже или такое же, и они привыкли и к этому тоже.

Он прошел вдоль ряда мембранных модулей. Каждый модуль был размером с железнодорожную цистерну, внутри — тысячи тонких трубок, через которые под давлением продавливали соленую воду, оставляя соль снаружи а чистую воду — внутри. Теоретически. На практике мембраны были изношены, и часть соли проходила в готовый продукт, делая воду солоноватой и вредной для почек. Почки у людей отказывали одна за другой, диализ стоил целое состояние, и очереди на диализ были длиннее, чем очереди за водой. Люди умирали от почечной недостаточности, и это называли «синдромом Сан-Онофре», по имени станции, и Майкл знал что это его рук дело, вернее его мембран, которые он не может починить, потому что нет запчастей. Он не чувствовал вины. Вина была роскошью, доступной только тем, у кого было достаточно воды чтобы плакать.

Он проверил показания датчиков. Давление на входе — семьдесят атмосфер, на выходе — атмосферное, как и положено. Степень опреснения — девяносто восемь и семь десятых процента, ниже нормы на полпроцента. Полпроцента — это много, это значит что в каждом литре воды содержится триста миллиграммов соли, а допустимая норма — двести. Но допуски давно пересмотрели, и нормой считалось все, что не убивает сразу. Сразу не убивало. Убивало постепенно, год за годом, почка за почкой, зуб за зубом. Но это никого не волновало, потому что альтернативой была смерть от жажды за три дня, а три дня — это меньше, чем год, и люди выбирали год.

Он обошел модули, отмечая в журнале показания. Журнал был бумажный, потому что электронная система учета сломалась в прошлом году, а починить ее было некому — программист уехал в Канаду по программе привлечения специалистов. Канада переманивала к себе всех, у кого были мозги и диплом, обещая нормированный водный паек, медицинскую страховку и даже отдельную квартиру с душем. Душ был главным аргументом. Люди продавали все что имели за возможность раз в день стоять под струей пресной воды и чувствовать как она смывает соль с кожи. Майкл понимал их. Он сам когда-то думал уехать, заполнил анкету, даже прошел собеседование по видеосвязи, но потом Сара заболела, и канадцы отказали по медицинским показаниям. Им не нужны были больные, им нужны были здоровые специалисты, которые смогут работать по двадцать лет без перерыва. Майкл не винил их. Бизнес есть бизнес, а вода есть вода.

К полудню температура в цехе поднялась до сорока пяти. Вентиляция не справлялась, кондиционеры сдохли еще в сорок восьмом, и рабочие ходили мокрые от пота, теряя воду, которую потом восполняли из фонтанчика. Фонтанчик работал с перебоями, потому что насос перегревался, и механик по имени Рико каждые полчаса поливал его водой чтобы охладить. Это было идиотизмом — тратить воду на охлаждение насоса который качает воду — но другого способа не было, а без насоса не было бы воды вообще. Идиотизм был нормой, как и многое другое.

В обеденный перерыв он сел в углу цеха, на перевернутом ящике, и достал свой паек. Два галета из кукурузной муки, полоска вяленого мяса, таблетка витаминов. Он съел все медленно, запивая водой из бутылки, которую набрал утром. Вода была теплая и отдавала пластиком, но это была вода, и он был благодарен ей. Благодарность воде была еще одной вещью, которой он научился за эти годы. Раньше он не думал о воде, когда пил ее. Теперь он думал о ней постоянно. Каждый глоток был подарком. Каждый литр — чудом. Каждая капля — драгоценностью, которую нельзя тратить впустую. Мир перевернулся, и вода стала тем, чем раньше была нефть, а нефть стала никому не нужна, потому что машин почти не осталось, а те что остались ездили на электричестве от солнечных батарей. Солнце было единственным, чего в Калифорнии было в избытке. Солнце и соль.

После обеда он пошел в отсек предварительной очистки. Там было еще жарче, потому что трубы с горячей водой проходили прямо под потолком, и изоляция на них давно рассыпалась. Он проверил фильтры грубой очистки — три из шести были забиты илом и требовали замены. Запасных фильтров не было, и он просто переключил поток на резервную линию, хотя резервная линия тоже была на последнем издыхании. Он делал так каждый день, латал дыры заплатками, которые держались до поры до времени, и молился чтобы ничего не рвануло в его смену. Если рванет — он не сможет ничего сделать. Никто не сможет. Станция была старым зверем, который умирал от ран, но пока что дышал и давал воду, и это было главное.