Максим Козлов – Солёная вода (страница 2)

Он взял с полки сумку с инструментами, проверил содержимое. Гаечные ключи, мультиметр, запасные предохранители, рулон изоленты. Изолента была плохая, китайская, купленная до того как Китай закрыл границы, она не держала и отклеивалась через день, но другой не было. Китай теперь был закрытой страной, они построили опреснительные заводы по всему побережью и ушли в изоляцию, и никто не знал, что там происходит, кроме того что они воюют с Индией за Тибетские ледники. Ледники таяли, но все еще давали воду, и этого было достаточно, чтобы убивать друг друга. Индия бомбила китайские трубопроводы, Китай бомбил индийские водохранилища, и где-то в Гималаях гибли люди, которые никогда не видели океана и не понимали, почему вода, которая падает с неба в виде снега, вдруг стала причиной войны. Майкл понимал. Он понимал про воду больше, чем хотел бы. Он знал давление в мембранах, осмотический градиент, соленость исходного раствора, температуру кристаллизации и еще три десятка параметров, которые нужно было держать в голове каждую смену, чтобы станция не встала. Если станция встанет — Сан-Диего умрет за три дня. Три дня — это стандартный запас в городских резервуарах, и он не менялся с двадцать первого года, когда начались первые перебои.

Он закрыл сарай, повесил замок, проверил, хорошо ли заперто. Воровали все и всё. У него украли садовый шланг в прошлом месяце, просто срезали с крана, пока он был на работе. Шланг был дырявый и годился только на то чтобы поливать чахлые помидоры, которые Сара пыталась выращивать на заднем дворе. Помидоры все равно сдохли от соленой воды, но шланг украли, и Майкл потом нашел его на рынке, продавали за пять баксов. Он не стал выкупать, не было смысла, воровать будут снова. Он просто купил ведро и стал носить воду для полива в ведре, тратя на это двадцать минут каждое утро. Потом помидоры сдохли окончательно, и он перестал.

В доме зажегся свет. Сара встала и включила плитку, чтобы подогреть воду для Лейлы. Майкл услышал, как она кашляет — глухо, надсадно, с булькающим звуком в конце, который означал, что в легких опять жидкость. Она не говорила ему об этом, но он знал. Он знал все звуки этого дома, все скрипы половиц, все шорохи в стенах, где жили крысы, все вздохи жены и дочери. Он знал этот дом как знал свою станцию — по памяти, по запаху, по вибрации пола под ногами. Когда на станции что-то шло не так, он чувствовал это раньше, чем срабатывали датчики. И когда дома что-то шло не так, он чувствовал это тоже.

Он вернулся в дом. Сара стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Каша из кукурузной крупы, которую выдавали по талонам. Кукуруза была генетически модифицирована, устойчива к засухе, но все равно росла плохо, потому что засуха была такая, какой не видели даже модифицированные гены. Поля в Центральной долине стояли коричневые, треснувшие, как кожа на пятках старика. Фермеры уезжали на восток, в Техас, где еще были скважины, или на север, в Орегон, где дожди пока что шли. Пока что. Это «пока что» висело над всеми, дамоклов меч, который опускался медленно, но неумолимо, и никто не знал, когда он упадет окончательно.

— Кофе будешь? — спросил он.

— Нет. — Она не обернулась. — Не хочу.

— Надо пить.

— Я пила вчера.

— Это было вчера.

Она повернулась. Лицо у нее было серое, с желтизной вокруг глаз, и Майкл подумал, что ей нужен врач, но врачи теперь принимали только по водным талонам, а водные талоны были нужны чтобы пить. Получался замкнутый круг, из которого не было выхода. Можно было продать термос с технической водой, но это было нарушением, за которое увольняли со станции без права восстановления, а без работы он был никто, и вся семья умерла бы за неделю. Так что он просто смотрел на жену и запоминал ее лицо, как будто видел в последний раз. Он делал так каждое утро, с тех пор как врач сказал про легкие.

— Я возьму термос для Лейлы, — сказал он.

— Она спит.

— Разбуди ее через час. Пусть выпьет все, до дна.

— Она говорит, что вода горькая.

— Это мембраны. Я почищу их сегодня.

— Ты говорил это в прошлую смену.

— Сегодня почищу. Обещаю.

Он врал. Мембраны нужно было менять, а не чистить, но новых мембран не было уже полгода, а те что были выработали ресурс на сто сорок процентов и держались на честном слове и на изоленте. Если мембрана порвется, станция встанет, и тогда начнется ад. Но это будет потом, а сейчас нужно было выпить кофе, попрощаться с женой и идти на станцию, потому что смена начиналась в шесть, а опаздывать было нельзя. За опоздание вычитали воду из пайка.

Лейла проснулась сама. Он услышал ее шаги в коридоре — легкие, неровные, она всегда приволакивала правую ногу, последствие рахита. Рахит был у половины детей в их районе, и врачи говорили, что это от нехватки витамина D, но Майкл знал, что это от воды. Все было от воды. Вода была причиной всего — жизни и смерти, здоровья и болезни, богатства и нищеты. Вода была тем, о чем он думал каждую минуту своей жизни, и тем, о чем он старался не думать, потому что если думать об этом слишком много, можно сойти с ума. Некоторые сходили. Он видел их на улицах — они стояли у распределительных пунктов и кричали, что вода отравлена, что правительство травит их специально, чтобы сократить население. Их увозили санитары, и больше их никто не видел. Может, их лечили, может, просто вывозили в пустыню и оставляли там. Никто не знал, а те кто знал — молчали.

— Пап.

— Что, малыш?

— Я пить хочу.

— Сейчас.

Он налил в кружку воду из термоса, ту что принес для нее. Лейла взяла кружку обеими руками и стала пить, маленькими глотками, как он учил. Не спеши. Растягивай. Если пить быстро, организм не успевает усвоить, и вода выходит с мочой, а моча — это тоже вода, и ее терять нельзя. Они жили в мире, где каждая капля была на счету, где облака были врагами, потому что они пролетали мимо и не проливались дождем, где реки были воспоминанием, где озера были фотографиями в старых учебниках географии. Лейла никогда не видела озера. Она родилась в сорок пятом, когда Великие озера уже высохли до состояния луж, а то что осталось было огорожено колючей проволокой и охранялось национальной гвардией. Она не знала, что такое плыть в лодке, что такое нырнуть с головой, что такое открыть рот под дождем и ловить капли языком. Она знала только вкус металла из опреснителя и вкус соли, которая была везде.

Она допила. На дне кружки осталось немного, буквально полглотка. Она посмотрела на Майкла.

— Допивай, — сказал он. — Все до капли.

Она допила. Потом улыбнулась, и он увидел дырку на месте переднего зуба, четвертого по счету. Десна была красная, воспаленная, и он знал, что там болит, но она не жаловалась. Она вообще редко жаловалась, и это пугало его больше, чем если бы она плакала каждый день. Ребенок, который не жалуется — это ребенок, который привык к тому, что жаловаться бесполезно. В восемь лет. В восемь лет она уже понимала то, что многие взрослые отказывались понимать до самой смерти.

— Мне пора, — сказал он.

— Ты вечером придешь?

— Приду.

— Ты вчера тоже говорил, что придешь, а пришел когда я уже спала.

— Сегодня приду раньше. Обещаю.

Он поцеловал ее в макушку. Волосы под платком были редкие, жесткие, как старая мочалка. Она пахла солью, как и все в этом доме, как и все в этом городе, как и все на этом побережье, которое медленно умирало, само того не замечая. Люди привыкают ко всему. Это их главная сила и главная слабость. Привычка убивает быстрее, чем пуля.

Он взял сумку и вышел. Улица была пустая, только соседская собака лежала в пыли и тяжело дышала, высунув язык. Собака была старая, помесь питбуля с кем-то, она жила здесь с незапамятных времен и пережила уже трех хозяев. Последний хозяин умер в апреле от дизентерии, и собака осталась без присмотра, но ее подкармливали всей улицей, по крошке, по капле воды, потому что собака была живая, а живое нужно было беречь. Живого оставалось мало. В новостях говорили, что население Калифорнии сократилось на сорок процентов с сорокового года, и Майкл верил этому, потому что видел пустые дома и заколоченные окна и машины, которые стояли на обочинах и зарастали колючкой, потому что их некому было забрать. Люди уезжали на север, в Орегон и Вашингтон, где еще были реки, или на восток, к Великим озерам, которые на самом деле не совсем высохли а превратились в цепочку соленых луж, но об этом молчали. Правительство говорило, что программа восстановления водных ресурсов идет по плану, что скоро запустят новые опреснительные заводы, что нужно просто потерпеть еще немного. Это «немного» длилось уже десять лет.

Он шел по улице, и пыль скрипела под ботинками. Ботинки были старые, армейского образца, купленные на рынке за литр воды. Подошва почти стерлась, но другой обуви не было, и он носил их второй год, подкладывая картон в дыры. Картон был от коробок из-под сухих пайков, которые выдавали на станции раз в месяц. Сухие пайки были отвратительные на вкус, прессованный белок с витаминными добавками, но это была еда, и она не требовала воды для приготовления, и это было главное. Вода была нужна чтобы пить, а не чтобы готовить. Готовили на пару, в скороварках, которые экономили воду, или просто ели сухой паек, запивая глотком из термоса. Майкл помнил времена, когда люди варили макароны в пятилитровых кастрюлях и сливали воду в раковину, не задумываясь. Теперь это казалось ему святотатством, чем-то из области фантастики, вроде полетов на Марс или работающих демократических институтов.