Максим Козлов – Солёная вода (страница 1)

Солёная вода

ПЫЛЬ НА ГУБАХ

Он просыпался всегда в четыре утра, когда жара еще не начиналась, но уже было понятно, что день будет плохим. Воздух пах гарью и солью, хотя океан был в пятнадцати километрах. В это время ветер дул с материка и нес с собой пыль, которая скрипела на зубах, если сжать челюсти. Майкл лежал на спине и смотрел в потолок, на котором проступали ржавые разводы от протекшей крыши. Крыша текла уже год, починить было нечем, он заклеил дыру изолентой, но изолента высохла и отвалилась в июне. Сейчас был август, дождей не было с марта, так что это не имело значения.

Он повернул голову. Сара спала, отвернувшись к стене, ее спина была мокрой от пота, простыня прилипла к лопаткам. Он смотрел, как она дышит — неровно, с каким-то присвистом, который появился у нее после последней пневмонии. Врач сказал, что легкие забиты солью. Соль была везде — в воздухе, в воде, в еде, даже в хлебе, который они пекли сами из муки, купленной по талонам. Мука тоже была соленой, потому что мельницы использовали морскую воду для охлаждения механизмов, а фильтры никто не менял уже черт знает сколько времени. Фильтры стоили дороже, чем сама мука.

Майкл сел на край кровати. Пол был бетонный, босые ноги почувствовали холод, что было странно для августа. Значит, температура упала за ночь, может, до пятнадцати градусов. Это было хорошо. В жару опреснительная установка работала хуже, мембраны забивались быстрее, а чистить их было нечем, реактивы кончились еще в прошлом квартале. Он натянул штаны, старые джинсы, которые купил еще до Перелома, когда вода стоила центов сорок за галлон и никому в голову не приходило, что джинсы можно не стирать неделями. Сейчас он стирал их раз в месяц, соленой водой, от которой ткань становилась жесткой, как наждачная бумага, и терла кожу до крови в паху. Но это было терпимо. Многое было терпимо, если не думать об этом слишком долго.

На кухне он включил плитку. Электричество давали по часам — два часа утром, два вечером. Сейчас был его утренний промежуток, с четырех до шести. Можно было вскипятить воду для кофе. Кофе у него был, последняя банка, которую он купил у мексиканца на рынке за пол-литра воды из своего пайка. Мексиканец сказал, что кофе бразильский, но Майкл знал, что это вранье — Бразилии больше не было, Амазонка обмелела до состояния ручья еще в сорок шестом, кофейные плантации сгорели, то что продавали под видом кофе было жженой ячменной шелухой с добавлением хинина. Но это было похоже на кофе по вкусу, почти, если добавить соли. Соль была бесплатной, океан был в пятнадцати километрах, можно было набрать сколько угодно, но соль не утоляла жажду, а только усиливала ее.

Он насыпал в кружку порошок, залил кипятком. Вода была из опреснителя, который он сам обслуживал на станции. Техническая вода, не питьевая, но он нарушал правила и приносил домой в термосе. Питьевая вода продавалась по карточкам, три литра на человека в день, этого не хватало даже чтобы не умереть. Люди умирали от обезвоживания прямо на улицах, особенно старики и дети. Старики умирали молча, дети — с криком, который потом долго стоял в ушах, если ты был рядом и ничего не мог сделать. Майкл был рядом дважды. Первый раз это был соседский мальчик, сын Эрнандесов, которые жили через стенку. Мальчику было четыре, он кричал три дня, потом перестал, и Эрнандес вышел во двор и сел на землю и сидел так до вечера, пока его не унесли санитары. Второй раз это была девочка в очереди за водой, она просто упала и больше не встала, и мать стояла над ней и не могла даже плакать, потому что слезы — это тоже вода, а вода была слишком дорогой, чтобы тратить ее на плач.

Он отхлебнул из кружки. Вода отдавала металлом и чем-то затхлым, как старый аквариум, в котором давно не меняли воду. Но это была вода, и она была мокрая, и он выпил ее медленно, маленькими глотками, растягивая удовольствие. Потом налил еще столько же в термос и закрутил крышку. Это для Лейлы. Ей нужно было пить больше, чем взрослым, врач сказал, детский организм быстрее обезвоживается. Лейле было восемь, и она уже потеряла четыре зуба. Молочные зубы выпадают у всех детей, но у Лейлы они выпадали вместе с кусочками десны, и кровь текла по подбородку, и она смотрела на отца и спрашивала, почему это происходит. Он говорил, что так бывает, что новые зубы вырастут крепкие и белые, но сам знал, что это вранье. Новые зубы у детей в Калифорнии не вырастали. Кальций вымывался из костей, потому что в опресненной воде не было минералов, а добавки, которые должны были вносить на станции, стоили дороже, чем сама вода, и их никто не закупал уже два года. Дети пили дистиллят, пустую воду, которая вытягивала из организма все, что могла, и кости становились хрупкими, как у стариков, и зубы крошились, и волосы выпадали. Лейла носила платок, чтобы скрыть проплешины, но платок был старый и линял на подушку, и по утрам ее лицо было в синих разводах.

Майкл допил кофе. На дне кружки остался осадок — то ли кофейная гуща, то ли песок, то ли соль. Он не стал разбираться. Поставил кружку в раковину, где уже стояла немытая посуда. Мыть посуду было нечем, вода для мытья не полагалась, а соленой водой мыть было нельзя, потому что соль разъедала эмаль и посуда трескалась. Они просто вытирали тарелки тряпкой после еды, и этого хватало, чтобы не заболеть. Или казалось, что хватало. Сара кашляла кровью каждое утро, и Майкл не знал, от посуды это или от воздуха или от воды, которую они пили. Врач сказал, что это вирус, который мутировал в соленой среде и теперь прекрасно себя чувствовал в опресненной воде, где раньше погибал за секунды. Новый штамм, устойчивый ко всему, кроме кипячения при ста градусах и то не всегда. Сара кипятила воду по часу, тратя драгоценное электричество, но это не помогало, вирус проходил через мембраны, через кипячение, через все фильтры, которые можно было купить на черном рынке. Черный рынок был единственным работающим институтом в Калифорнии пятьдесят третьего года.

Он вышел во двор. Солнце еще не взошло, но небо на востоке уже серело, и на фоне этого серого света были видны силуэты опор линий электропередач, которые не работали с прошлого Рождества. Кто-то украл провода, километров двадцать медного кабеля, и сдал в металлолом. Металлолом принимали на военной базе в обмен на воду, армия копила медь для каких-то своих нужд, Майкл не знал для каких, да и не хотел знать. Армия была отдельным государством внутри государства, у них была своя вода, свои скважины, свои запасы. Гражданских они не трогали, пока гражданские не трогали их. Иногда пропадали люди, которые слишком близко подходили к армейским водовозам, но это были слухи, и никто не знал, правда это или нет. В такое время слухи были единственной валютой, которая не обесценивалась.

Двор был маленький, засыпанный гравием, который Майкл привез с побережья еще в сорок девятом, когда у них был пикап и бензин стоил не дороже человеческой почки. Пикап давно разобрали на запчасти, бензин кончился, почки у людей все еще были, но стоили уже меньше, чем полный бак. Гравий хрустел под ногами, и этот звук напоминал ему о детстве, о поездках на озеро Тахо, которое теперь было мертвым, высохшим до дна, покрытым коркой соли и дохлой рыбы. Он помнил, как купался там с отцом, как вода была холодной и пахла сосной и как отец говорил, что это лучшая вода в мире, чище, чем в бутылках, которые продавали в супермаркете. Тогда Майкл не понимал, зачем покупать воду в бутылках, если она течет из крана бесплатно. Теперь он понимал. Теперь вода в бутылках стоила десять долларов за литр в государственных распределителях и пятнадцать на черном рынке, и это была та же самая вода, которую он делал на своей станции, только пропущенная через дополнительный фильтр с минерализатором, который работал через раз.

Он подошел к сараю, где хранил инструменты. Сарай был заперт на висячий замок, старый «Мастер», который он купил в «Уолмарте», когда «Уолмарт» еще существовал. Ключ висел у него на шее на нейлоновом шнурке, вместе с жетоном работника станции и медальоном святого Христофора, который Сара повесила ему перед свадьбой и который он не снимал даже в душе. Душ был холодный, соленая вода из шланга во дворе, он принимал его раз в три дня и каждый раз чувствовал, как соль въедается в кожу и остается белым налетом на волосах. Волосы у него были жесткие и торчали в разные стороны, он стриг их сам машинкой, которую купил на гаражной распродаже за две банки тушенки. Тушенка была стратегическим запасом, который они хранили с сорок седьмого года и открывали только по большим праздникам. Последний раз они открыли банку на день рождения Лейлы, в марте, и мясо оказалось тухлым, и они все равно съели его, потому что выбрасывать еду было нельзя, и потом три дня мучились животами, но выжили.

В сарае было темно и пахло машинным маслом и старой резиной. Он нашарил на полке фонарь, включил. Луч высветил стеллаж с деталями для опреснительной установки — запасные мембраны, прокладки, манометры, которые он снимал со списанного оборудования и ремонтировал по ночам. Ремонтировать оборудование было его работой и его жизнью. Он работал на опреснительной станции «Сан-Онофре», которая давала двадцать процентов воды для Сан-Диего. Двадцать процентов — это было много, это было почти триста миллионов галлонов в сутки, но Сан-Диего нужно было в три раза больше, и остальное везли танкерами из Орегона, где еще были реки, и из Канады, где вода все еще стоила дешево и ее хватало на экспорт. Канада была водной сверхдержавой, и канадцы знали это и вели себя соответственно — надменно, как и положено тем, у кого есть то, что всем остальным только снится. Майкл видел канадских инженеров на конференции в сорок восьмом, еще до того как конференции отменили за ненадобностью, и они были сытые и чистые и пахли пресной водой, как будто пили ее литрами и еще оставалось на то чтобы мыться. Майкл тогда подумал, что если бы у него была дочь в Канаде, у нее были бы все зубы и она не кашляла бы кровью. Но это была бесполезная мысль, и он выбросил ее из головы почти сразу.