Максим Козлов – Счастье с доставкой (страница 2)

Я ехал по улице Горького. Слева был кинотеатр. «Родина». Он был закрыт. Заколочен. На вывеске не хватало двух букв. Я помнил, как ходил туда. Помнил запах попкорна и тёмный зал.

Я помнил её руку. Она сидела справа. Держала меня за руку. Сильно. Будто боялась потерять.

Она потеряла.

Я не хотел вспоминать. Но память не спрашивала разрешения. Она просто приходила. Как дождь. Как этот дурацкий светофор, который всегда загорается красным, когда ты торопишься.

Я свернул на набережную. Река была спокойной. Серой. Она отражала небо, и казалось, что неба нет, а есть только вода и ещё одна вода сверху.

Я сбавил скорость.

На набережной никого не было. Только мокрые скамейки и пустые дорожки. Я помнил эту набережную. Мы гуляли здесь ночью. Она говорила, что хочет уехать. В другой город. В другую жизнь. Я говорил, что поеду с ней.

Я не поехал.

Я умер.

Это было не геройство. Не трагедия. Просто факт. Однажды утром я проснулся, и меня не стало. Не было боли. Не было света в конце тоннеля. Было утро, а потом ничего. А потом я открыл глаза и сидел в этом фургоне.

Мне сказали, что я могу вернутся. Не в жизнь. В работу.

— Вы будете доставлять счастье, — сказала женщина на собеседовании.

— Звучит как дерьмо, — сказал я.

— Это ваше дело. Но вы получаете второй шанс.

— Какой шанс?

— Шанс смотреть.

Она была права. Это был шанс. Не жить. Не любить. Смотреть.

Я смотрел два года.

Я видел женщин, которые открывали дверь и плакали. Я видел мужчин, которые брали коробку и не могли её открыть. Я видел детей, которые не понимали, что внутри, но уже улыбались.

Я не знал, что в коробках. Но я знал, зачем их отправляют.

Их отправляют, чтобы сказать: «Я здесь». Или: «Я помню». Или: «Ты не один».

Иногда я думал, что это жестокая работа. Давать людям надежду, которую они не просили. Но правила были простыми. Я не решаю. Я везу.

Я подъехал к дому.

Улица Ленина, двадцать четыре. Это была пятиэтажка. Серая. Обшарпанная. С балконами, которые никто не ремонтировал. На одном из них висело бельё. Мокрое. Оно висело там уже несколько дней.

Я заглушил двигатель.

Посмотрел на часы. Девятнадцать двадцать восемь.

Я сидел и смотрел на подъезд. Дверь была деревянной. Краска облупилась. Над дверью горела лампочка. Она мигала. Тускло. Будто ей тоже было тяжело.

Я взял планшет. Нажал кнопку «Прибыл».

— Заказ триста сорок два, — сказал голос. — Время доставки девятнадцать тридцать. Подтвердите готовность.

— Подтверждаю.

— Курьер триста двенадцать. Напоминание. Вы не имеете права вступать в контакт. Вы не имеете права раскрывать личность. Вы не имеете права отвечать на вопросы. Вы доставляете груз и уходите.

— Я знаю правила.

— Повторите.

— Доставить и уйти.

— Верно.

Я вышел из фургона.

Воздух после дождя был сырым. Холодным. Я натянул капюшон. Взял посылку из отсека. Она была маленькой. Картонной. Весила почти ничего.

Конверт был в кармане.

Я пошёл к подъезду.

Дверь скрипнула. Я знал, что она скрипит. Я помнил этот звук. Он не изменился. Ничто здесь не изменилось. Только я. Я стал другим.

Подъезд пах сыростью и кошками. И ещё чем-то. Старостью. Не старостью лет. Старостью вещей, которые никто не любит.

Я поднялся на третий этаж.

Лампочка не горела. Я знал, что она не горит. Она не горела двадцать лет. Может быть, её никогда и не было. Может быть, я придумал эту лампочку.

Квартира восемь была слева.

Дверь была железной. Обита дерматином. На дверях всегда обивка, когда люди боятся шума. Или когда им кажется, что так теплее.

Я стоял перед дверью.

Я слышал звуки за ней. Телевизор. Голос диктора. Что-то о погоде. Потом тишина. Потом шаги.

Она шла к двери.

Я сжимал коробку. Пальцы не слушались. Я хотел вытащить конверт. Отдать его вместе с коробкой. Но правила были другими. Конверт был отдельным грузом. Его нужно было доставить отдельно.

Я не знал, зачем.

Дверь открылась.

Она стояла на пороге.

Я узнал её. Не сразу. Сначала я увидел руки. Они были сухими. Кожа на костяшках потрескалась. Она мыла посуду. Или пол. Или просто старела.

Потом я увидел лицо.

Морщины. Глаза стали глубже. Волосы короче. Седина у висков. Она была красивой. Не той красотой, которая бывает в двадцать. Другой. Той, которая остаётся, когда всё остальное уходит.

Она смотрела на меня.

— Доставка, — сказал я.

Голос был чужим. Не моим. Я говорил, как всегда говорил на работе. Сухо. Быстро. Без интонации.

Она посмотрела на коробку. Потом на меня.

— От кого? — спросила она.

— Не указано.

— Это ошибка. Я ничего не заказывала.

— Адрес верный. Анна Сергеевна Воронцова?

— Да. Но я...

— Распишитесь, пожалуста.