Максим Козлов – Рудник (страница 3)

У входа в штрек стоял Рун. Он был уже старый, совсем старый — ему шёл сороковой год, и это считалось глубокой старостью. Рун курил трубку. Дым был едкий, пах торфом и чем-то сладковатым — так пахли грибы с нижних уровней, которые Руй собирал и сушил тайком от надзирателей. Надзирателей-людей в забоях не было — люди боялись спускаться глубоко, — но были свои, из гномов, которых люди назначали старшими и платили им чуть больше. Их называли «глазами». Глаза смотрели за тем, чтобы никто не воровал камни и чтобы норма выполнялась. Норма была простой: восемь корзин породы за смену. Из них хотя бы две — с рубинами. Если меньше — штраф. Штраф означал, что клан получит меньше еды. Меньше еды — больше смертей. Простая математика, которую понимали даже дети.

— Живой, — сказал Рун вместо приветствия. Это был не вопрос. Рун никогда не задавал вопросов, на которые знал ответ.

— Живой, — ответил Краг.

Рун выпустил облако дыма и посмотрел на Крага долгим взглядом. Взгляд у него был странный, какой-то слишком прозрачный, словно он видел не лицо Крага, а что-то за ним. Что-то, что ещё не случилось, но уже приближалось.

— Ты вчера бредил, — сказал Рун. — Говорил о солнце.

Краг нахмурился. Он не помнил, чтобы говорил о солнце. Он вообще не помнил, как его тащили из-под завала и как укладывали на солому.

— И что я говорил?

— Говорил, что мы все увидим солнце. Что мы выйдем наверх и будем стоять под ним, и никто нас не прогонит. — Рун сплюнул. — Глупости.

— Почему глупости?

— Потому что солнце — это для людей. Для нас — тьма. Так было, так будет.

Краг промолчал. Спорить с Руном было бессмысленно. Старый шахтёр верил в порядок вещей так же крепко, как верил в то, что камень твёрдый, а вода мокрая. Для него мир был устроен раз и навсегда, и менять его — всё равно что бить киркой по воздуху.

Они вошли в штрек. Здесь было темнее, чем в главной штольне, — лампы висели реже, а масло для них экономили. Воздух был спёртый, тяжёлый, пах каменной пылью и чем-то кислым, похожим на запах старого пота. Краг зажёг свою лампу — маленький глиняный светильник с фитилём, — поставил её в нишу в стене и взялся за кирку. Камень был твёрдый, старый. Базальт. В базальте рубины встречались редко, но уж если встречались, то крупные, чистые, без трещин. Краг знал это. Знал и то, почему их с Руном поставили именно сюда: потому что здесь была самая тяжёлая порода и самая высокая смертность. Молодые и сильные должны работать в плохих забоях, старые и слабые — в хороших. Так решили Глаза. Решение было справедливым в той логике, которая царила под землёй: чем ты сильнее, тем быстрее должен умереть, потому что иначе ты начнёшь задавать вопросы.

Краг ударил киркой по стене. Удар, второй, третий. Полетели искры. Камень не поддавался. Он был как сама гора — старый, равнодушный, вечный. Краг бил и бил, и каждый удар отдавался болью в ногах, в спине, в плечах. Пот заливал глаза. Он не останавливался. Остановиться значило подумать, а думать было страшно. Мысли в этой темноте становились громкими, слишком громкими, они начинали звучать как голоса, и голоса эти говорили то, что Краг не хотел слышать.

К полудню — полдень определяли по удару колокола, не по солнцу, — он набил три корзины породы. Рубинов не было. Рун работал рядом, методично, без суеты. Его кирка поднималась и опускалась с ритмом маятника. Старик не уставал — или делал вид, что не устаёт. Краг знал, что у Руна болят суставы и что по ночам он стонет во сне, но в забое старик держался прямо. Таких, как он, было мало. Большинство гномов к тридцати годам уже не могли ходить без палки.

В перерыв они сели у стены. Ели холодную кашу из размолотых грибов, запивали водой из общей фляги. Вода была тёплая, с железным привкусом.

— Рун, — сказал Краг, — ты когда-нибудь думал о том, сколько стоят наши камни?

— Знаю, сколько, — ответил Рун. — Десять медяков за корзину рубинов.

— А сколько они стоят на самом деле?

Рун перестал жевать. Посмотрел на Крага, прищурился.

— Ты о чём?

— Я слышал, как Борво говорил с каким-то заморским купцом. Он сказал, что даёт нам десятую часть. Десятую, Рун. Это значит, что настоящая цена в десять раз выше. А остальное он кладёт себе в карман.

Рун долго молчал. Потом откусил ещё каши, прожевал, проглотил. И только потом заговорил:

— Я знаю это.

Краг опешил.

— Знаешь? И молчишь?

— А что толку говорить? — Рун посмотрел на Крага устало, как смотрят на ребёнка, который спрашивает, почему камень падает вниз, а не вверх. — Ты думаешь, я всегда был старым дураком? Я тоже, когда был молодым, злился. Хотел справедливости. Даже пытался поговорить с другими.

— И что?

— И ничего. Меня избили Глаза. Сказали: ещё раз — и тебя отдадут Красным Камням в обмен на перемирие. А Красные убили бы меня. Или того хуже — отправили бы в свои забои, где ещё темнее и ещё сырее. Вот и всё.

Краг сжал кулаки. Каша во рту стала безвкусной, как песок.

— Но если бы все вместе Если бы все гномы из всех кланов отказались работать

— То люди купили бы камни у орков, — перебил Рун. — Или у троллей. Или у кого-нибудь ещё. Ты думаешь, мы одни такие? Думаешь, только у нас есть горы? Мир большой, парень. И везде, где есть что-то ценное, есть те, кто это забирает за бесценок. А те, кто пытается спорить, просто исчезают.

Краг не ответил. Рун говорил правду — ту правду, которую Краг и сам знал, но не хотел признавать. Но где-то внутри, под слоями усталости, жило упрямство. То самое упрямство, которое заставляет шахтёра долбить породу, даже когда руки стёрты до костей. Упрямство, которое не давало ему просто лечь и умереть.

После перерыва они снова взялись за кирки. Краг работал молча. Мысли крутились в голове, как белка в колесе. «Если все откажутся — люди уйдут к оркам». Это правда. Но где эти орки? Где их шахты? За морем. А море — это долго, опасно, дорого. Пока они найдут орков, пока договорятся, пока наладят добычу — пройдут месяцы, может быть, годы. А людям камни нужны сейчас. Король людей, о котором Краг слышал только в рассказах, продаёт рубины тем же заморским купцам, чтобы покупать оружие и зерно. Без камней его казна опустеет. Без камней его армия останется без мечей. Значит, у гномов есть власть. Маленькая, но есть.

Проблема была в другом: как заставить все кланы действовать вместе? Как договориться с теми, кто убил твоего брата? Краг не знал. Но мысль эта теперь сидела в нём, как заноза. Он знал, что рано или поздно попытается.

Смена закончилась, когда колокол пробил трижды. Гномы потянулись обратно в барак. Краг шёл последним. Ноги гудели, спина ныла, в ушах стоял звон от ударов кирки. Он мечтал только об одном: лечь на солому и закрыть глаза. Но когда он вошёл в барак, то увидел, что на его подстилке кто-то сидит.

Это была Мирра. Мать. Она сидела, выпрямившись, как струна, и смотрела в пустоту своими слепыми глазами. Рядом стояла Лита, держа её за руку.

— Краг, — сказала Мирра. Голос у неё был тихий, как всегда, но в нём слышалось что-то новое. Какая-то сталь, которой Краг раньше не замечал. — Подойди.

Он подошёл. Сел рядом. Лита смотрела на него испуганно.

— Лита сказала, что ты не хочешь, чтобы она шла на сортировку, — произнесла Мирра.

— Да, — ответил Краг. — Не хочу.

— Почему?

— Потому что ей восемь лет. Потому что она умрёт там через пять лет от кашля. Потому что это неправильно.

Мирра помолчала. Её незрячие глаза были направлены куда-то в стену, но Крагу казалось, что она видит его насквозь.

— Твой отец говорил то же самое. Про тебя. Хотел, чтобы ты не шёл в шахту.

Краг вздрогнул. Он не помнил этого.

— Он пошёл к Борво, — продолжала Мирра. — Встал на колени. Просил разрешить тебе учиться ремеслу — кузнечному или ещё какому. Чтобы ты не дышал пылью.

— И что Борво?

— Борво засмеялся. Сказал: «Кто тогда будет добывать камни? Твоя слепая жена?» — Мирра сжала пальцами край одеяла. — Твой отец ударил его.

Краг замер. Этого он не знал. Этого не знал никто.

— Его схватили Глаза. Избили. А через день в восточном штреке случился обвал. Твой отец был там. Его не достали.

Повисла тишина. Лита всхлипнула. Краг почувствовал, как холод растекается по телу. Он всегда думал, что отец погиб случайно. Как погибают сотни шахтёров — из-за ветхих крепей, из-за жадности людей, которые экономили на дереве. Но теперь он знал. Знал, что смерть отца была не случайностью. Она была наказанием. Наказанием за то, что гном посмел поднять руку на человека.

— Почему ты молчала? — спросил он.

— А что бы это изменило? — Мирра повернула голову к нему. — Ты бы бросился мстить. И тебя бы убили. Или отдали Красным. Я потеряла мужа. Потеряла старшего сына. Я не хотела потерять последнего.

Она протянула руку и нащупала его плечо. Пальцы были сухие, горячие, как угли.

— Твой отец думал, что можно что-то изменить. Он ошибался. Не повторяй его ошибок.

Краг сидел, не двигаясь. Внутри у него всё кипело, но он молчал. Молчал, потому что спорить с матерью было нельзя. Молчал, потому что в её словах была правда — та правда, которую он не хотел слышать. Но где-то глубоко, под гневом и болью, зрело решение. Не месть. Не бунт. Что-то другое, чему он ещё не знал названия.

Ночью, когда все уснули, он лежал с открытыми глазами и слушал дыхание спящих. Где-то далеко, в главной штольне, капала вода. Кап. Пауза. Кап. Мерный звук, убаюкивающий, как колыбельная. Краг не спал. Он думал об отце. О том, как тот стоял на коленях перед толстым человеком с золотыми зубами. О том, как его ударили. О том, как он шёл в восточный штрек, зная, что может не вернуться. И о том, что он всё равно пошёл. Потому что был упрямым. Таким же упрямым, как камень, который долбил всю жизнь.