Максим Козлов – Рудник (страница 2)

Стук молотов стал совсем близко. Краг открыл глаза. В щели между камнями мелькнул слабый свет. Масляная лампа. Значит, спасатели уже рядом. Он снова попытался крикнуть, и на этот раз голос прозвучал громче: «Я здесь! Живой!». Камни заскрипели, посыпалась мелкая крошка. Чей-то голос — уже не Руна, а моложе, — крикнул: «Осторожнее! Тут свод слабый!». Краг лежал и ждал. Ждал, когда его достанут из-под завала, чтобы он мог вернуться в мир, где нет солнца, нет справедливости и нет выбора. Вернуться, чтобы снова взять в руки кирку и спуститься в забой. Вернуться, чтобы смотреть, как его сестра кашляет каменной пылью, а мать сидит в темноте и молчит.

Но он знал, что в этот раз всё будет по-другому. Потому что идея уже зародилась в нём. Идея, простая и страшная, как удар обухом по голове: что будет, если гномы перестанут продавать камни? Все сразу. Все кланы. Что тогда сделают люди? Уйдут к кому? К другим гномам? Но если другие гномы тоже откажутся — куда они пойдут? За море, где есть другие шахты? Может быть. Но пока их нет — у гномов есть власть. Власть, которую они никогда не использовали просто потому, что не знали о ней. Или боялись. Или не могли договориться друг с другом, потому что всю жизнь их учили ненавидеть соседа.

Камень над головой заскрежетал, и в щель просунулась рука. Грязная, в шрамах, с обломанными ногтями. Рука шахтёра. «Держись, Краг», — сказал голос. Это был Дун, молодой парень, всего на год старше Крага. Он работал в соседнем штреке и, видимо, вызвался идти в спасательную партию. Краг схватился за его руку, и Дун начал тянуть. Было больно. Ноги, которые всё ещё оставались под завалом, напомнили о себе острой вспышкой. Краг заскрипел зубами, но не закричал. Гномы не кричат. Даже когда больно.

Его вытащили. Долго, мучительно, по сантиметру. Когда он наконец оказался на свободе, то первым делом попытался встать, но ноги не держали. Рун подхватил его под мыщки. «Тихо, парень, тихо. Лежи пока». Краг не хотел лежать. Он хотел идти. Идти к другим гномам, ко всем кланам, и рассказать им то, что слышал тогда в штольне. Рассказать, что их грабят. Что люди смеются над ними. Что цена камней, которую им дают, — это не цена, а подачка. Что они могут требовать больше. Что они могут не работать вообще. Что они могут объединиться.

Но он знал, что это — глупость. Детская мечта. Никто не станет его слушать. Гномы из других кланов — враги. Они убили его брата. Как он может говорить с ними о союзе? Да и свои, из родного клана, будут только качать головами. «Если мы перестанем работать, — скажут они, — люди купят камни у Красных. И тогда Красные нападут на нас. И перебьют всех». Это был замок, который нельзя открыть. Ключ был, но он не подходил, потому что сам замок был частью проклятой машины, придуманной людьми. Машины, которая перемалывала кости гномов в золото для перекупщиков.

Его положили на деревянные носилки и понесли по штольне. Свет масляных ламп прыгал по стенам, выхватывая из темноты куски породы. Гномы шли молча. Только слышно было, как скрипят носилки и капает вода где-то в темноте. Краг смотрел в потолок штольни — чёрный, закопчённый, местами укреплённый старыми брёвнами, — и думал об одном. О том, что он видел сегодня, когда был под завалом. Видел не глазами. Видел внутри себя. Картину, яркую и чёткую: гномы, все гномы, стоят вместе, без кирок, без оружия, просто стоят и смотрят вверх. И где-то там, над толщей породы, над конторой перекупщиков, над землёй, которую они никогда не видели, восходит солнце. И оно не обжигает. Оно греет.

Носилки качнулись, и Краг почувствовал, как сознание уплывает. Боль, усталость, пыль в лёгких — всё смешалось в мутный ком. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в темноту, — голос старого Руна: «Ты крепкий парень. Выкарабкаешься. А зря». Краг не понял, что значит это «зря». Может, Рун имел в виду, что лучше бы умереть сейчас, чем жить так, как живут они. А может, что-то другое. Что-то, что старый шахтёр знал, но не говорил.

Краг провалился в сон без сновидений. Ему ничего не снилось. В этой темноте снов не бывает. Только пустота, чёрная и глубокая, как сама гора.

Когда он очнулся, была ночь. Или день. Этого никто не знал. В подземном королевстве время измеряли не солнцем, а звоном колокола, который люди установили у входа в шахту. Колокол звонил три раза: начало смены, перерыв, конец смены. Двенадцать часов работы. Двенадцать часов сна. Всё просто. Сейчас колокол не звонил — значит, было время сна. Краг лежал на своём обычном месте, на куче старой соломы, укрытый рваным одеялом. Рядом сидела Лита. Увидев, что он открыл глаза, она всхлипнула и прижалась к нему. «Я думала, ты тоже умрёшь», — прошептала она. Краг обнял её. Худенькое тельце дрожало. «Я не умру», — сказал он, хотя сам не был в этом уверен. Ноги болели, но двигались. Он осторожно пошевелил пальцами — работают. Значит, просто ушиб, не перелом. Повезло. Везение в шахте — редкая вещь.

Лита посмотрела на него большими, как у всех гномов, глазами. Глазами, которые никогда не видели дневного света и потому казались какими-то прозрачными, будто сделанными из воды. «Мама сказала, что завтра я пойду на сортировку». Краг почувствовал, как внутри снова разгорается тот маленький кусок солнца. «Нет, — сказал он. — Ты не пойдёшь». Лита моргнула. «Но как же? Все идут в восемь». Краг не ответил. Он не знал, как объяснить восьмилетней девочке, что он собирается сломать систему, которая существует сотни лет. Систему, которую не смог сломать никто. Он просто сказал: «Я что-нибудь придумаю». Лита поверила. Дети всегда верят старшим братьям, даже когда те врут.

Потом он лежал и смотрел в темноту. Где-то рядом спали другие шахтёры — слышно было, как они дышат, кашляют, ворочаются на своих соломенных подстилках. Пахло потом, каменной пылью и чем-то кислым. Краг думал о том, что завтра начнётся новый цикл. Он встанет, пойдёт в забой, возьмёт кирку и будет бить по камню, как били его отец, дед, прадед. И ничего не изменится. Если он ничего не сделает. А он должен что-то сделать. Он не знал что. Но знал, что должен.

Где-то далеко, на поверхности, шёл дождь. Гномы не знали, что такое дождь. Они знали только воду, которая сочится сквозь породу, — холодную, жёсткую, пахнущую известью. Дождь был для них мифом, как солнце, как ветер, как трава. Краг слышал о дожде от старого Торвальда. Тот говорил, что дождь — это вода, которая падает с неба. «С неба?» — переспрашивал маленький Краг. «Да. Там, наверху, есть небо. Оно большое и синее. И из него падает вода». Краг тогда не мог понять, как вода может падать сверху. Он знал только воду, которая течёт снизу, из-под земли.

Теперь он думал о небе. Думал о том, что если когда-нибудь выберется наверх и увидит небо, то первым делом посмотрит вверх и будет стоять так долго, пока не замёрзнет. Или пока не ослепнет от солнца. Или пока люди не загонят его обратно в шахту.

Лита уснула. Её дыхание стало ровным и тихим. Краг лежал и слушал это дыхание, и ему казалось, что ради него стоит жить. Ради этого тихого, хрупкого звука в мире, полном грохота и смерти. Ради того, чтобы когда-нибудь Лита увидела солнце.

Он не знал, что его убьют. Не знал, что его казнят на главной площади королевства людей, и что тело его бросят в ров, и что имя его станет легендой, которую будут рассказывать шёпотом в штольнях ещё сто лет. Он не знал, что гномы освободятся, но освобождение принесёт новые войны. Он знал только, что завтра утром, когда колокол ударит начало смены, он встанет и пойдёт в забой. И будет делать то, что делал всегда. Но с одной разницей: теперь у него есть идея. А идея — это опаснее кирки.

Колокол молчал. Ночь длилась. Тьма была везде. Но где-то внутри Крага, глубоко, под слоями усталости и боли, теплился свет. Маленький, слабый, как уголёк в потухшем костре. Но он был. И это было главное.

Цена камня

Колокол ударил трижды. Звук был глухой, низкий, он не летел, а полз по штольням, протискиваясь в самые дальние забои. Краг открыл глаза. Тело болело так, будто его всю ночь били кувалдой. Особенно ноги. Он сел, стиснув зубы, и посмотрел на свои ступни. Распухшие, синие, в ссадинах. Но пальцы шевелились. Уже хорошо. Он натянул сапоги — старые, из дублёной кожи, протёртые до дыр на пятках. Сапоги были отцовские. Всё у него было отцовское: сапоги, кирка, место в забое и кашель по утрам.

Барак просыпался. Гномы кашляли, сплёвывали на пол, растирали затёкшие плечи. Кто-то гремел миской, кто-то ругался вполголоса. Пахло кислой капустой и мокрой шерстью. Литы на её подстилке уже не было — ушла помогать матери. Краг встал, постоял, проверяя, держат ли ноги. Держали. Плохо, но держали. Он взял со стены кирку, старую, отцовскую, и вышел в штольню.

Там уже тянулась цепочка шахтёров. Серые спины, согнутые плечи, руки, висящие почти до колен. Гномы шли молча. Говорить было не о чем. Всё, о чём можно было говорить, было сказано много лет назад, и повторять это не имело смысла. Краг встал в общий поток и двинулся вниз, в забой. Масляные лампы, развешанные по стенам через каждые пятьдесят шагов, давали мало света, но гномам хватало. Их глаза привыкли к полутьме так, что они могли разглядеть трещину в породе там, где человек не увидел бы собственной руки.