Максим Козлов – Плохие люди (страница 2)

— Проходите. Врач ждет.

Ноги несли его по коридору. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Дверь кабинета была обитая дерматином, с табличкой: «Гинекологическое отделение».

Внутри пахло лекарствами и металлом. Яркая лампа на шарнире светила прямо на кресло. Железные подставки для ног, холодные инструменты на лотке, прикрытые салфеткой — все это врезалось в память будто раскаленным клеймом. Врач, усталая женщина лет пятидесяти с мешками под глазами, что-то заполняла в журнале. Она даже не подняла головы.

— Раздевайтесь ниже пояса. Ложитесь.

Тело двигалось на автопилоте. Снять халат, повесить на крючок. Трусы, старенькие, с выцветшим рисунком, стянуть медленно, стыдливо. Сесть в кресло. Холод металла обжег кожу.

Сергей никогда не чувствовал себя таким уязвимым. Лежать, раздвинув ноги, перед чужим человеком, чувствуя как по спине ползет струйка пота. В голове был не крик, нет. В голове была пустота. Звенящая, отчаянная пустота.

— Срок девять недель, — врач натянула перчатки с мерзким, влажным звуком. — Еще раз подтверждаете что решение окончательное?

— Да, — голос Алины был чужим, хриплым, как карканье вороны.

«Нет! — заорал Сергей внутри этой черепной коробки. — Нет, не надо! Одумайся!». Но его никто не слышал. Он был просто пассажиром в автобусе, который мчится к пропасти. Он чувствовал каждую эмоцию Алины, умноженную на сто. Ее одиночество. Ее отчаяние. Ее тошноту не от токсикоза, а от слов, которые он, Сергей, сказал ей тогда в кабинете: «Делай как знаешь, но я семью не брошу. И не дави на меня. Это твой организм».

«Это твой организм».

Боже, какой же он был ублюдок.

Как он не понимал этого тогда? Ведь он гордился этими словами. Думал, что повел себя мудро, дипломатично, по-взрослому. Он дал денег, он дал свободу. А на деле он просто сбросил с себя ответственность как сбрасывают мешок с плеч, вытирая пот со лба: «Фух, пронесло».

Сейчас, лежа в этом кресле, слыша как лязгают расширители, Сергей почувствовал ледяной холод, пронизывающий до костей.

— Местная анестезия, — сказала врач. — Будет немного больно. Потерпите.

Укол. Острая, пронзающая боль в шейке матки. Тело напряглось струной. Губы закусили край воротника. Сергей чувствовал соленый привкус крови во рту — Алина прокусила губу.

А потом начался звук.

Жужжащий, высокочастотный звук вакуум-аспиратора. Он проникал не просто в уши. Он вибрировал в каждой косточке, в каждом нерве. Тело Алины била крупная дрожь. Врач что-то говорила успокаивающе, но голос тонул в этом механическом вое.

И боль. Не физическая (анестезия сделала свое дело), а какая-то космическая, экзистенциальная боль утраты. Сергей физически ощутил, как что-то живое, теплое, пульсирующее покидает тело. Как рвется невидимая нить, связывающая его с вечностью.

Из глаз Алины потекли слезы. Но Сергей понимал что это уже не только ее слезы. Это плакала его душа, сжавшаяся в комок внутри этой несчастной женщины.

«Я убил, — пронеслась мысль. — Я убил своего ребенка. Не она. Я. Это я заплатил за это. Это я сказал эти слова. Я убийца».

Он попытался вспомнить лицо той Алины, с которой пил шампанское в Твери. Как она смеялась, запрокинув голову. Как доверчиво прижималась к нему ночью. Где был тот Сергей? Куда он делся? Почему сейчас он не может даже найти слов утешения, потому что его тело разбито и валяется в реанимации?

Процедура длилась вечность. Когда все закончилось, медсестра помогла ей слезть с кресла. Ноги были ватными. Между ног текло что-то теплое и липкое.

— Посидите в коридоре пятнадцать минут. Может кружиться голова.

Алина вышла в коридор. Села на ту же скамейку. Посмотрела на свои руки. Они были ледяными и белыми как мел. Она взяла телефон. Открыла мессенджер. Нашла диалог с абонентом «С. М.». Там висели серые галочки — прочитано, но ответа нет.

Она набрала: «Все кончено. Я умерла».

И стерла.

Потому что это было правдой. Часть ее души, та, что верила в чудо, в любовь, в порядочность, умерла в этом холодном кабинете. Вышла с кровью в пластиковый лоток.

Сергей смотрел на мир ее заплаканными глазами. И он запомнил каждую деталь. Трещину на потолке. Ржавое ведро в углу. Медсестру, жующую бутерброд за стойкой регистратуры. Запах хлорки.

И тишину.

Ту самую тишину, которая наступает после того, как перестает работать вакуумный насос. Самую страшную тишину в его жизни.

Тьма начала сгущаться. Контуры больницы поплыли. Сергей чувствовал, что его вытягивает из этого тела как кусок жевательной резинки через игольное ушко. Сознание сворачивалось в спираль, оставляя после себя лишь эхо и чувство невыносимой потери.

Последнее что он услышал, был шепот Алины, обращенный к себе самой:

— Зачем ты меня не любил?

Ответа не было. Была только воронка, засасывающая его обратно во мрак, в тишину реанимационной палаты, где за него дышат аппараты, а разбитое тело неподвижно лежит под зеленой простыней.

Где-то далеко заверещал кардиомонитор.

Врачи забегали. В вену влили адреналин.

Но Сергей этого уже не видел. Он все еще был там, в больнице, в чужом теле. Только на самом деле тело было не чужим. Тело было родным. Потому что именно он сделал его пустым.

Выпускной

Сергей не хотел возвращаться.

Темнота, в которой он плавал между жизнями, была удобной. Как старое кресло, принявшее форму тела. В ней не было стыда. Не было памяти о холодном металле гинекологического кресла и о том, как дрожали тонкие пальцы с облупленным розовым лаком. Тьма была милосердна.

Но тьма закончилась.

Он почувствовал рывок. Такой же резкий и грубый, как рывок вакуумного насоса, только теперь тянули не из тела, а в тело. Сознание втискивалось в новую оболочку с хрустом, с сопротивлением, будто старая одежда на мокрое тело.

Первым пришло ощущение роста.

Сергей был ниже. Плечи уже. Шея тоньше. Он стоял. Стоял и смотрел на свои руки — они оказались подростковыми, с длинными нервными пальцами пианиста, с обкусанными до мяса заусенцами. На запястье болтался дешевый плетеный браслет из кожзама. Такие продавали в подземном переходе у вокзала.

Он знал этот браслет.

Он сам подарил его сыну на тринадцатилетие. Артём тогда поморщился — подарок был куплен в последний момент в ларьке, без души, для галочки. Но браслет носил. Почти не снимая.

Теперь Сергей стоял в теле своего старшего сына. И это было страшнее чем быть Алиной. Потому что Алина была чужой женщиной, ошибкой, эпизодом. А это была его кровь. Его продолжение.

— Артём, ты скоро? — голос из соседней комнаты. Женский, усталый. Лена.

— Сейчас, мам, — сказал Артём. И Сергей почувствовал как двигаются его — нет, не его, Артёмовы — голосовые связки. Как воздух проходит через гортань. Как губы смыкаются на звуке «м».

Зеркало.

Он стоял перед зеркалом в прихожей их квартиры. Та самая прихожая, где он, Сергей, вешал пальто каждый вечер. Только сейчас он видел ее с другого ракурса. Снизу вверх. Артём был высоким для своих пятнадцати, но всё ещё смотрел на мир глазами ребенка, которому приходится задирать голову чтобы поймать взгляд отца.

В зеркале отражался худой парень с острыми ключицами и прыщами на лбу. Белая рубашка, которую гладила мать. Галстук, завязанный криво — Артём так и не научился завязывать его правильно. Отец обещал научить. Много раз обещал. Но всегда было некогда.

Сергей вспомнил этот день.

Выпускной. Девятый класс. Артём ждал его. Ждал весь вечер.

— Папа обещал, — сказал он тогда матери. — Он сказал что приедет прямо с работы. Что сделка закончится в шесть и он успеет к семи.

Мать ничего не ответила. Просто погладила его по голове. Она уже знала.

Сейчас Сергей переживал этот день заново, но не как зритель. Он был внутри. Он чувствовал как влажны ладони Артёма от волнения. Как колотится сердце где-то у горла. Как галстук душит, и хочется сорвать его к чертовой матери, но нельзя — мать старалась.

Он чувствовал надежду.

Вот что было страшнее всего. Надежда. Она жила в груди Артёма горячим пульсирующим комком. Мальчик верил. Несмотря на всё — на пропущенные дни рождения, на забытые обещания сводить в кино, на вечные «я занят, сын, давай потом». Он всё ещё верил что сегодня отец придет. Потому что выпускной — это важно. Это один раз. Это то, что не пропускают.

— Ну что, пошли? — Лена заглянула в прихожую. Она была в своем единственном приличном платье, с подкрашенными губами, причесанная. Красивая, подумал Сергей. Он давно не замечал что она красивая.

— Папа подъедет? — спросил Артём.

Голос дрогнул на слове «папа». Чуть-чуть. Почти незаметно. Но Сергей услышал. Теперь он слышал всё — каждую микровибрацию, каждую паузу между словами.

— Он сказал что постарается, — ответила Лена. И отвела глаза.

В актовом зале пахло пылью, духами и праздником. Школа была старая, еще советской постройки, с высокими потолками и облупившейся лепниной. Стулья расставили рядами. На сцене повесили транспарант: «В добрый путь, выпускники!». Буквы были вырезаны из золотистой бумаги и приколоты булавками к красной ткани.

Артём сел в третьем ряду. Место рядом с ним пустовало.