Максим Козлов – Плохие люди (страница 1)
Максим Козлов
Плохие люди
Стекло
Сергей не любил дождь. Он не любил его с самого детства, когда капли заливали треснувший шифер на даче и мать ставила тазы посреди комнаты. Вода барабанила по железу, и этот звук ввинчивался в мозг. Сейчас, стоя в пробке на кольцевой, он смотрел как дворники размазывают грязь по лобовому стеклу и думал о том же самом. Только теперь звук был другой. Гул мотора, хрип радиостанции «Бизнес ФМ» и это чертово шуршание резины по стеклу.
Он опаздывал.
Опаздывал на встречу, которую сам же назначил. Ирония заключалась в том, что встреча была посвящена тайм-менеджменту и эффективности работы отдела продаж. Кому-то наверху пришла в голову светлая мысль нанять коуча, и теперь Сергей должен был сидеть в переговорной с натянутой улыбкой и записывать дурацкие аббревиатуры в ежедневник. SMART, GROW, BANI — какая к черту разница, когда план горит.
Машина дернулась. Коробка-автомат, которую он купил в кредит полгода назад, тупила. Сергей надавил на педаль, «Киа» нехотя поползла вперед, вливаясь в поток. Асфальт блестел жирным маслянистым блеском. В боковое зеркало он увидел как брызги из-под колес соседней фуры летят прямо на капот.
— Скотина, — сказал он вслух. Без злобы. Просто констатировал факт.
В голове крутился вчерашний разговор с женой. Лена стояла на кухне и резала овощи для салата. Нож стучал о доску с каким-то истеричным упорством. Она говорила о том что их старший, Артем, опять подрался в школе и его вызывают к директору. Сергей кивал, пил чай и смотрел в телефон. Там мигало сообщение от Алины. «Ты обещал». Короткое. Злое.
Он удалил его не читая.
Лена продолжала говорить — что у мелкой, у Кати, скоро выпускной в музыкалке, что нужно купить платье, что она записалась к парикмахеру, но денег не хватает, потому что за ипотеку сняли с опережением. Сергей поднял глаза.
— Я зарабатываю как могу, Лен. Ты же видишь.
— Я вижу, Сережа, — сказала она. И почему-то от того как она это сказала ему стало неуютно. Не виновато, а просто неуютно. Как будто в комнате сквозняк.
Он тогда встал, поцеловал ее в макушку, пахнущую чем-то цветочным, и пошел спать. Секса не было уже месяц. Ему не хотелось. Он думал о цифрах. О том что «Девон-Строй» задерживает оплату по тендеру уже на две недели. О том что Кравцов, его зам, опять накосячил с коммерческим предложением.
Сейчас всё это казалось мелким и неважным.
Навигатор перестроил маршрут. Женский голос посоветовал свернуть на дублера через девятый микрорайон. Сергей послушался. Он не любил спорить с техникой. Улицы здесь были узкие, заставленные припаркованными «корытами» старых иномарок. Кое где из люков торчал пар. Слева промелькнула ржавая детская площадка, справа — бесконечное полотно бетонного забора, разрисованного граффити.
Он подумал об Алине.
Вспомнил не лицо, а тело. У нее была родинка на внутренней стороне бедра. И смех глупый, заливистый как у девчонки. Они познакомились на корпоративе два года назад. Она работала в бухгалтерии. Все началось с шуток в курилке. Потом — гостиница на выездном тренинге в Твери. Дурная провинциальная романтика, шампанское из пластиковых стаканов. Ему было сорок, ей двадцать четыре. Она верила что он разведется.
Он даже сам в это почти верил, пока она не пришла к нему в кабинет с двумя полосками и мокрыми от слез глазами.
— Это твоё, — сказала она. — Что нам делать?
Вот это «нам» и решило дело.
Сергей не любил когда его загоняли в угол. Он сказал что-то про карьеру, про детей, про то что сейчас непростое время и санкции. Нес чушь. Она плакала и говорила что боится. Он обещал помочь с врачом. Дал денег. Много. Снял с заначки которую Лена не знала.
Потом она уволилась. Исчезла.
Он не знал сделала она аборт или нет. И знать не хотел. Так было проще. Он убедил себя что поступил честно. Что заплатил. Что дал ей свободу выбора, в конце концов. А чувства? Чувства это плесень. Они заводятся там где сырость и лень. Он это где-то вычитал, кажется в паблике с цитатами.
Стрелка спидометра подползла к восьмидесяти. Дорога была пустая, мокрая, серая. Светофор на перекрестке замигал желтым. Сергей машинально прибавил газу чтобы проскочить.
Успел.
Мелочь, а приятно. Как в компьютерной игре — прошел уровень.
Он потянулся к подстаканнику за остывшим кофе. Картонный стаканчик был теплым и немного влажным снизу. Сделав глоток, он поморщился — жидкий американо превратился в бурду. И в этот момент периферийное зрение зафиксировало движение справа. Что-то темное, большое, нелепое.
Грузовик.
Водитель «Газели», груженной кафельной плиткой, отвлекся на упавший телефон. Он нагнулся за ним, руль вильнул. Многотонный фургон вылетел на встречную полосу прямо перед капотом Сергея.
Времени на испуг не было.
Был только резкий, инстинктивный рывок руля вправо. Сергей дернул «баранку», уходя от лобового столкновения. В эти доли секунды мозг успел обработать входящие данные: слева — грузовик, справа — бетонный столб освещения. Выбора не было. Он выбрал столб.
Удар.
Звук был не таким как в кино. Не было взрыва, скрежета металла и крика. Был просто глухой хлопок, как будто исполинский кулак врезал по кузову. Подушка безопасности вышибла ему грудную клетку с такой силой, что дыхание исчезло. Не перехватило, а именно исчезло, растворилось в горячем воздухе салона.
Машина закрутилась юлой. Мир перевернулся. Лобовое стекло пошло паутиной трещин, и сквозь них Сергей увидел небо. Серое, декабрьское, бесконечно равнодушное. Звуки вернулись разом. Скрежет, шипение пробитого радиатора, и чей-то далекий крик: «Мужчина! Мужчина!».
А потом наступила тишина.
Глубокая, ватная, как в комнате с хорошей шумоизоляцией. Сергей висел на ремнях безопасности. Голова была неестественно вывернута вправо. Он попытался пошевелиться и не смог. Тело не слушалось. Страха не было. Было странное безразличие, которое приходит вместе с болевым шоком. Боль пряталась где-то глубоко, ожидая своего часа.
Он смотрел на капли дождя, стекающие по остаткам стекла. Дворники больше не работали. Вода собиралась в струйки, преломляя свет фар встречных машин. Где-то далеко, будто сквозь толщу воды, завыла сирена скорой. Звук то приближался, то отдалялся, пульсируя в такт с биением сердца.
— Сережа, — услышал он вдруг.
Голос был знакомый. Мягкий, с легкой хрипотцой. Так говорят только очень близкие люди ранним утром, когда еще не рассвело.
— Мам? — попытался сказать он. Губы не разжались. Собственный язык казался чужим, распухшим куском мяса.
— Ничего, сынок. Ничего. Сейчас потерпи.
Странно. Мать умерла два года назад. Сергей не поехал на похороны. Сослался на больной позвоночник и сорванную сделку. Он отправил деньги сестре и попросил все организовать. Потом сидел в пустом офисе, курил в открытую форточку, и думал что надо бы позвонить вечером. Но было уже поздно.
Сейчас ее голос был так близко, что он чувствовал запах ее духов. «Красная Москва», дешевых, приторно-сладких, которые она любила всю жизнь. Запах ворвался в салон разбитой машины и смешался с вонью бензина.
— Я устал, мам, — сказал он или подумал, он уже не различал границы. — Очень устал.
— Знаю, — голос был грустным. — Ты всегда был уставшим, Сереженька. Даже когда маленьким был. Все бежал куда-то. Торопился. Обижался много. Но ты же хороший. Ты же мой хороший мальчик.
Сознание начало меркнуть. Точнее, не меркнуть, а расслаиваться. Боль наконец догнала его, тупая, распирающая грудь изнутри, но он чувствовал ее уже не как свою, а как чью-то чужую. Границы тела стирались.
Кто-то расстегнул ворот рубашки. Чьи-то руки, грубые, в резиновых перчатках, скользили по шее, накладывая воротник Шанца. Яркий свет фонарика ударил в зрачок.
— Фиксируем. Перелом ребер, закрытая черепно-мозговая. Зрачки реагируют вяло. Давление падает.
— Вену! Катетер в вену, быстро.
Голоса. Чужие, резкие. Он хотел им сказать что он в порядке, что не надо так кричать, потому что голова раскалывается. Но рот не открывался.
А потом он провалился.
Провалился в темноту, которая была вовсе не темнотой. Это было похоже на коридор без стен. Серое ничто, в котором отсутствовали направления: верх, низ, лево и право потеряли смысл. Он не летел и не падал. Он просто перестал существовать в привычном понимании.
И вдруг — свет.
Резкий, больничный, бьющий прямо в глаза. Но Сергей видел его не своими глазами. Он смотрел на мир из другого тела.
Тело было чужим. Легким, хрупким, напряженным. Пахло хлоркой, спиртом и страхом. Сергей, а точнее та сущность которая была Сергеем, опустила взгляд вниз и увидела тонкие женские пальцы с облупленным лаком на ногтях. Розовый, дешевый лак.
Руки дрожали.
Они лежали на коленях, на синем больничном халате. Слева сидели такие же женщины. Кто-то читал журнал, кто-то смотрел в одну точку, кто-то беззвучно шевелил губами, повторяя молитву. В животе шевельнулось что-то живое, теплое, требовательное.
Страх был такой силы, что Сергея затошнило. Он никогда не испытывал такого страха. Это был не тот мужской, бодрящий адреналин перед дракой или сложным разговором с начальником. Это был липкий, холодный, животный ужас зверька, загнанного в угол.
— Алина Владимировна, — прозвучал голос медсестры.
Ноги (женские, в старых стоптанных балетках) сами подняли тело. Сергей хотел закричать: «Стойте! Я не Алина!». Но он был заперт в этой оболочке. Чувствовал как трут резинка трусов, как больно натерли дешевые колготки внутреннюю сторону бедер.