Максим Козлов – Параметры свободы (страница 3)
— Потому что, — сказал я медленно, — плазма подчиняется законам физики. А люди подчиняются законам, которые сами придумали. И эти законы сложнее.
— Они не сложнее, — сказала Настя. — Они просто неправильные.
Она встала и ушла в свою комнату. Закрыла дверь.
Я остался сидеть за столом. На кухне горел свет — ровный, 4000 Кельвинов. В холодильнике жужжал компрессор. За окном купол имитировал звёздное небо. Я знал, что звёзд не видно уже сорок лет. Снаружи — радиоактивная пыль и разрушенные города. Я знал это из отчётов. Но я никогда не видел этого своими глазами.
Я достал планшет. Открыл раздел «Личные данные». Нашёл профиль Ирины. Там было фото — то же самое, что висело в прихожей. Ниже — строка: «Местоположение: сектор F-2, барак 14, комната 3. Статус: активна. Рейтинг: 4,2. Ограничения: перемещение в пределах сектора, доступ к базовым услугам, запрет на связь с акционерами выше 70 баллов».
Я закрыл планшет. Положил на стол. Взял ручку и лист бумаги. Бумага была. Настоящая. Это привилегия для инженеров высокого ранга. Я написал:
«Ира. Я не могу прийти. Но я помню. А.»
Я сложил лист. Спрятал в карман. Завтра, если система не изменит маршрут моего движения, я пройду мимо пункта обмена сообщениями для зон низкого рейтинга. Там работают люди. Не автоматы. За десять баллов рейтинга они передадут записку. У меня 90,0. Я могу позволить себе потерять десять.
Я лёг спать в 22:00. Подушка подстроилась под мою голову. Система сомнологической коррекции начала подачу сигналов медленного сна. Я закрыл глаза. Передо мной стояла модель плазмы. Уравнения Максвелла. Магнитное поле, удерживающее вещество в состоянии, которого не должно существовать на Земле. Но оно существует. Потому что мы создали условия, в которых это возможно.
Мы создаём условия для многого. Для термоядерного синтеза. Для социального рейтинга. Для городов под куполом. Для жизни, в которой человек — это функция, а не переменная.
Я засыпал. В полусне я услышал голос Насти из соседней комнаты. Она говорила с кем-то. Может быть, с планшетом. Может быть, с собой.
— Я найду способ, — сказала она. — Я же инженер.
Я улыбнулся в темноте. И уснул.
Завтра будет новый день. Система начнёт отсчёт сначала. Камеры будут фиксировать мои перемещения. ИИ будет анализировать мои покупки. Мой рейтинг будет ползти вверх или вниз в зависимости от того, насколько я буду соответствовать протоколу.
Но в кармане моего пиджака лежит лист бумаги. На нём написано шесть слов. Это первая за три года вещь, которую я сделал не по протоколу.
С точки зрения инженерии, это нарушение. С точки зрения термодинамики — локальное снижение энтропии. С точки зрения человека — начало.
Свободная зона
Я проснулся в 6:15. Система не знала о бумаге в моём кармане.
Подушка, матрас, воздух — всё работало в штатном режиме. Мои физиологические параметры соответствовали норме. Уровень кортизола был в пределах допустимого. Система не могла измерить то, что не имело единиц измерения. Совесть, например. Или надежду. Эти величины не входят в протокол мониторинга.
Я оделся. Костюм, нашивка, штрих-код. Бумага по-прежнему лежала во внутреннем кармане. Я провёл пальцем по её краю. Это было глупо. Рискованно. Неоптимально. Инженерное решение, основанное не на расчётах, а на чувстве. Я проверил модель в голове: вероятность обнаружения при проходе через турникеты — 0,3 процента. Турникеты сканируют тело, но не содержимое карманов. Это функциональное ограничение. Система считает, что акционер не может иметь при себе ничего, что не было бы зарегистрировано в его цифровом профиле. Это ошибка в архитектуре безопасности. Наивное допущение.
Я вышел из квартиры. Настя ещё спала. Я оставил ей завтрак в термоблоке и текстовое сообщение на кухонном экране: «Будь умницей. Папа».
В лифте я проверил свой маршрут на планшете. Корпоративный город был разделён на сектора. Мой маршрут в НИИ-3 проходил через сектор С-4. Там, на пересечении транспортной галереи и пешеходного тоннеля, находился пункт обмена сообщениями. Формально это был почтовый терминал для передачи документов между подразделениями. Но люди, которые там работали, научились использовать его для другой цели.
Я знал об этом от Ирины. Три года назад, когда её рейтинг только начал снижаться, она рассказала мне. В каждом секторе есть такие точки. Их не создавали специально. Они возникают как артефакты системы — избыточные функциональные узлы, которые обслуживают люди, а не автоматы. И эти люди, у которых рейтинг ниже 60, но выше 30, сохранили способность к неформальным связям.
Я вышел из жилого модуля. Камеры зафиксировали меня. Система отметила: «7:04, маршрут стандартный».
Я пошёл медленнее, чем обычно. Не слишком медленно, чтобы это не вызвало подозрений, но достаточно, чтобы подгадать время прохода через сектор С-4 к моменту, когда там будет минимальный поток людей. Я рассчитал интервал. 7:22. Плюс-минус две минуты.
По пути я думал об Ирине. Мы познакомились семнадцать лет назад в университете. Она училась на биофаке, я — на физтехе. Она была первой, кто сказал мне, что инженерия — это не только уравнения. «Ты строишь системы, — сказала она. — А системы влияют на людей. Ты должен помнить, для кого ты строишь». Тогда я не придал этому значения. Теперь я вспоминал её слова с той чёткостью, с которой вспоминают формулу, которая однажды спасла расчёт.
Она была хорошим генетиком. Работала над программами коррекции наследственных заболеваний. Она верила, что наука служит людям. Потом корпорация решила, что наука должна служить рейтингу. Генные редактирования стали доступны только акционерам с баллом выше 80. Лечение — только по протоколам, которые утверждал экономический отдел. Ирина написала докладную. Потом вторую. Потом подписала петицию.
Я не подписал. Я сказал ей: «Это неэффективно. Ты не изменишь систему протестом. Нужно работать внутри». Она посмотрела на меня тогда так же, как Настя вчера. С вопросом.
— Андрей, — сказала она, — если ты работаешь внутри системы, которая убивает людей, ты не инженер. Ты соучастник.
Я не ответил. Через месяц её рейтинг упал на четырнадцать баллов. Ещё через три месяца она потеряла доступ к клинике. Ещё через шесть — мы разошлись. Не потому, что перестали любить. Потому что система запретила совместное проживание акционерам с разницей в рейтинге более 50 баллов.
Я помнил этот день. Система прислала уведомление. Автоматическое. Без подписи человека. «В соответствии с п. 12.4.2 Правил социальной гигиены, ваше совместное проживание признано несоответствующим критериям рейтинговой совместимости. Просим в течение 14 дней произвести раздельное размещение».
Мы не спорили. Мы знали, что это бесполезно. Ирина собрала чемодан. Настя плакала. Я стоял у двери и молчал. Потом Ирина ушла. Я закрыл дверь. Система зафиксировала: «Раздельное размещение выполнено. Рейтинг Волохова А.П. скорректирован: +0,2 балла за соблюдение нормативов».
Я получил бонус за то, что выгнал жену.
В 7:21 я вошёл в пешеходный тоннель сектора С-4. Свет был приглушённый — энергосберегающий режим. Стены из серого полимера. Вдоль стен — редкие скамейки. На одной из них сидел мужчина в форме уборщика. На его нашивке был номер сектора и штрих-код. Рейтинг — 38,5. Я знал это, потому что система отображала рейтинг всех сотрудников обслуживающего персонала на форме. Это было сделано для удобства акционеров: чтобы они знали, с кем имеют дело.
Я подошёл к скамейке. Мужчина поднял голову. Лицо было измождённым, с глубокими морщинами. Ему было около пятидесяти, но выглядел он старше. Низкий рейтинг ускоряет старение. Доступ к генной поддержке ограничен.
— Здравствуйте, — сказал я.
— Здравствуйте, — ответил он. Голос был спокойный, без подобострастия. Это было необычно для человека с таким рейтингом. Обычно они говорят тихо, быстро, с оглядкой.
— Мне нужно передать сообщение. В сектор F-2. Барак 14, комната 3.
Он посмотрел на меня. В его глазах не было удивления.
— Это рискованно, — сказал он. — В F-2 теперь усилили контроль. После той истории с петицией.
— Я знаю.
— Ваш рейтинг высокий. Вы можете потерять больше, чем я.
— Я знаю, — повторил я.
Он помолчал. Потом спросил:
— Кому?
— Волоховой Ирине Владимировне.
Он кивнул. Я достал бумагу из кармана. Он взял её, не глядя, и спрятал под куртку.
— Стоимость — десять баллов, — сказал он. — Переводите на этот идентификатор.
Он показал мне номер на внутренней стороне ладони. Татуировка. Маленькая, аккуратная. Я достал планшет, открыл приложение перевода рейтинга. Ввёл номер, сумму, подтверждение.
— Готово, — сказал я.
Он посмотрел на свой планшет, висящий на поясе. Экран мигнул. Он кивнул.
— Через три дня будет ответ. Приходите сюда же, в 7:30.
— Спасибо.
— Не благодарите. Это бизнес.
Он встал, взял швабру и пошёл дальше по тоннелю. Я посмотрел ему вслед. Его походка была странной — не такой, как у уборщика. У него была прямая спина. Я подумал, что раньше он, возможно, был инженером. Или учёным. Система не хранит историю профессий в открытом доступе. Она хранит только текущий статус. Прошлое не имеет значения. Прошлое не генерирует прибыль.
Я пошёл дальше. В 7:31 вошёл в НИИ-3. Турникеты, сканеры, три фактора. Всё штатно. Бумаги в кармане не было. Система не знала.