Максим Козлов – Параметры свободы (страница 4)

В кабинете я сел за стол. Мониторы зажглись. Новые задачи: анализ устойчивости плазмы для реактора ТЯ-7 при нештатных режимах охлаждения. Срок — пять дней. Я открыл модель.

Я работал. Уравнения, сетки, граничные условия. Плазма вела себя предсказуемо. Я изменил параметры охлаждения дивертора, добавил запас по теплосъёму. Модель сошлась. Всё было правильно. Но я не чувствовал удовлетворения. Моя голова была занята другим.

В 11:00 пришло сообщение от руководителя проекта. Фамилия — Соболев. Должность — главный конструктор направления. Рейтинг — 98,2.

«Андрей Петрович, зайдите ко мне в 14:00. Вопрос по перспективному планированию».

Я ответил: «Принято».

В 14:00 я поднялся на седьмой этаж. Кабинет Соболева был больше моего. В нём была настоящая картина на стене. Не экран. Холст, масло. Я не разбирался в живописи, но картина была старой. Возможно, двадцатый век. Соболев сидел за столом. Ему было под шестьдесят, но выглядел он на сорок. Высокий рейтинг давал доступ к лучшей генной поддержке. Его лицо было гладким, без морщин. Волосы тёмные, густые. Он был из тех, кто получил редактирование ещё до того, как оно стало платным. Он был из первого поколения «улучшенных».

— Садитесь, Андрей Петрович, — сказал он. Голос был мягким, располагающим. Такие голоса бывают у людей, которые привыкли, что им подчиняются без принуждения.

Я сел.

— Как идёт работа над ТЯ-7?

— Стабильно. Я доработал конфигурацию дивертора. Риск срыва снижен на 2,1 процента.

— Хорошо. Это хороший результат. Вы один из лучших наших специалистов по магнитной гидродинамике. Я это ценю.

Он помолчал. Потом продолжил:

— В следующем квартале начинается работа над проектом ТЯ-8. Это реактор нового поколения. Сверхпроводящие магниты на высокотемпературных сверхпроводниках. Температура плазмы — двести миллионов градусов. Время удержания — до десяти секунд. Это прорыв.

Я слушал. Я знал эти цифры. Я читал предварительные спецификации.

— Я хочу, чтобы вы возглавили группу моделирования плазмы для ТЯ-8, — сказал Соболев. — Это повышение. Новый кабинет. Увеличение лимитов. Плюс 5 баллов к рейтингу.

Он смотрел на меня. Ждал реакции.

— Спасибо, — сказал я. — Это интересная задача.

— Но? — спросил он. — Я слышу «но».

Я молчал.

— Андрей Петрович, — сказал Соболев, — я знаю о вашей жене. О её ситуации. Я знаю, что вчера к вам приходил Майоров.

Я не удивился. В этой системе никто ничего не скрывает надолго.

— Это не должно влиять на вашу работу, — продолжал он. — Вы инженер. Вы должны уметь отделять личное от профессионального.

— Я умею, — сказал я.

— Тогда в чём проблема?

Я посмотрел на него. Его лицо было идеальным. Гладким, молодым, красивым. Генетически отредактированным. Он не знал, что такое потерять что-то, что нельзя восстановить редактированием.

— Проблемы нет, — сказал я. — Я согласен.

Соболев улыбнулся.

— Отлично. Документы будут готовы через неделю. А пока продолжайте работу над ТЯ-7.

Я встал.

— Андрей Петрович, — сказал он, когда я уже был у двери. — Ещё один момент.

Я обернулся.

— Ваш запрос на связь с Волоховой. Он был зафиксирован. Система отметила это как незначительное нарушение. Я его заблокировал. Не потому, что хочу вам навредить. Потому что это опасно для вас. Для вашей карьеры. Для вашего будущего.

— Я понимаю, — сказал я.

— Вы умный человек, — сказал Соболев. — Вы должны понимать, что система не терпит исключений. Она работает на предсказуемости. Если вы станете непредсказуемым, вы станете угрозой. А угрозы система устраняет. Не потому, что она злая. Потому что это её функция. Как у иммунной системы.

Я кивнул. Вышел из кабинета.

В коридоре я остановился. Иммунная система. Он прав. Система воспринимает любое отклонение как инфекцию. И борется с ней. Не потому, что она хочет зла. Потому что она так запрограммирована. Вопрос в том, кто её программировал. И можно ли перепрограммировать то, что уже считает себя хозяином.

Я вернулся в кабинет. Работал до 18:00. Потом пошёл домой.

Настя ждала меня. Она сидела на кухне, перед планшетом. На экране был какой-то текст. Когда я вошёл, она быстро закрыла его.

— Что читаешь? — спросил я.

— Ничего. Уроки.

Я не стал спрашивать дальше. Я сел напротив. Достал из сумки упаковку с ужином — два контейнера с питательным гелем и один с овощами. Овощи были настоящими. Это был мой лимит на неделю.

— Папа, — сказала Настя, — я хочу задать тебе вопрос.

— Задай.

— Если система такая умная, почему она не может сделать так, чтобы всем было хорошо? Не только тем, у кого высокий рейтинг. А всем.

Я отодвинул контейнер.

— Это сложный вопрос, — сказал я.

— Ты инженер. Ты любишь сложные вопросы.

Я улыбнулся. Она была права.

— Понимаешь, — начал я, — система не думает о том, что такое „хорошо“. Она оптимизирует параметры. Эффективность, стабильность, предсказуемость. „Хорошо“ — это не параметр. Это понятие. У него нет единиц измерения.

— А должно быть, — сказала Настя. — Если нельзя измерить, значит, это не существует?

— Нет, — сказал я. — Это существует. Но система не может этим управлять.

— Тогда почему мы позволяем системе управлять нами?

Я посмотрел на неё. Она была слишком умной для своих одиннадцати лет. Это было опасно.

— Потому что без системы, — сказал я медленно, — мы не выживем. Снаружи — радиация, голод, банды. Здесь — чистая вода, еда, безопасность.

— Это не безопасность, — сказала Настя. — Это клетка.

— Клетка, в которой мы живы.

Она замолчала. Потом спросила:

— Ты передал маме записку?

Я вздрогнул.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела, как ты писал. Ты думал, я сплю. Но я не спала.

Я молчал.

— Ты нарушил правила, — сказала она. — Зачем?

— Потому что, — сказал я, — иногда правила неправильные.

Настя посмотрела на меня. В её глазах было что-то новое. Уважение, может быть. Или надежда.