Максим Козлов – Никто (страница 2)

Еда была простая. Каша. Рисовая или овсяная — он не сразу понял. Кусок варёного мяса. Хлеб. Пластиковый стакан с водой. Ни соли, ни перца, ни сахара. Никаких излишеств. Только то, что нужно для поддержания жизни. В контракте было сказано: «Питание, сбалансированное по калориям и микроэлементам». И они выполнили условие. Профессионалы. Он съел всё. Вкуса почти не почувствовал. Жевал механически, глядя в стену. Стена была серая. Очень серая. Серая настолько, что глаз не мог за неё зацепиться. Ему захотелось плюнуть на стену, просто чтобы оставить пятно, просто чтобы было на что смотреть, кроме этой ровной, стерильной серости. Но он не стал. Это было бы началом конца. Он понимал это пока ещё ясно.

Первый день закончился. Или ночь. Или утро. Он не знал. Свет в комнате горел постоянно — ровный, белый, без теней. Это было сделано специально, чтобы сбить циркадные ритмы. Ещё один пункт из контракта. «Световой режим: постоянный, без циклических изменений. Интенсивность — 400 люкс». Адвокат не знал, много это или мало. Но спать при свете было трудно. Он накрыл лицо одеялом, но свет проходил сквозь ткань, превращая темноту в серый полумрак. Он долго ворочался, потом провалился в сон — тяжёлый, без сновидений.

Проснулся от тишины. Она была абсолютной. Такой тишины он не слышал никогда. Даже ночью в загородном доме были звуки — ветер, холодильник, дыхание жены рядом. Здесь не было ничего. Только гул вентиляции — низкий, едва слышимый, на грани восприятия. И тишина, которая лежала поверх этого гула, как масло на воде. Адвокат полежал, прислушиваясь к собственному дыханию. Вдох. Выдох. Звук получался громкий, неестественно громкий в этой тишине. Он попробовал дышать тише — не получилось. Тогда он попробовал не дышать вообще — продержался секунд тридцать, потом лёгкие загорелись, и он с шумом втянул воздух. Звук заметался по комнате, отразился от стен и умер. Тишина сомкнулась снова.

Прошло три дня. Или четыре. Он считал по приёмам пищи. Еду приносили раз в сутки — он так думал, во всяком случае. Но интервалы между подачами были неравномерными. Иногда еда появлялась через короткое время, иногда — через долгое. Это тоже было частью эксперимента. «Нерегулярный режим кормления для дезориентации во времени». Адвокат помнил эту строчку из контракта. Тогда она показалась ему незначительной. Сейчас она начала его злить. Он привык контролировать время. У него был ежедневник — кожаный, с золотым обрезом, подарок партнёров на сорокалетие. Там каждая минута была расписана. Встречи, заседания, дедлайны. Он жил по расписанию и любил это. Расписание давало ощущение, что жизнь упорядочена. Что она имеет смысл. Что ты движешься из точки А в точку Б по прямой, а не кружишь на месте, как слепой щенок.

Теперь времени не было. Он пытался считать секунды, но сбивался на второй тысяче. Пытался считать шаги, но это не помогало. Время превратилось в вязкую субстанцию, которая то растягивалась, как жвачка, то схлопывалась в точку. Он мог лежать на кровати, и ему казалось, что прошёл час, а на самом деле — десять минут. Или наоборот: он закрывал глаза на мгновение, а проходило несколько часов. Он потерял нить. Она оборвалась где-то между вторым и третьим приёмом пищи. Или между третьим и четвёртым. Он не помнил точно.

Он начал разговаривать сам с собой. Сначала это были обрывки мыслей, просто произнесённые вслух. Он говорил: «Надо встать» — и вставал. Говорил: «Пойду попью» — и шёл к раковине. Это помогало структурировать реальность. Слова были как гвозди, которыми он прибивал себя к миру. Потом он начал комментировать свои действия. «Я сейчас сажусь на кровать. Кровать скрипит. Я чувствую, как пружины упираются в спину. Мне неудобно, но я не двигаюсь, потому что хочу понять, что такое неудобство». Он говорил это вслух, и голос звучал глухо, как из бочки.

Потом он начал спорить с собой.

— Нужно продержаться, — говорил он.

— Зачем? — спрашивал он сам себя, но другим голосом, чуть выше.

— Потому что я подписал контракт.

— Контракт — это бумага. Бумага не имеет значения.

— Контракт имеет значение. Я адвокат. Я знаю.

— Ты не адвокат. Ты человек в бетонной коробке. Адвокат остался снаружи.

Этот диалог испугал его. Не сами слова — они были логичны. Испугало то, что второй голос звучал убедительнее. Он был спокойнее, увереннее. Он не боялся. А первый голос боялся. И этот страх был слышен — в интонациях, в паузах, в дрожании голосовых связок, когда он произносил слово «контракт».

Адвокат замолчал. Он решил больше не говорить. Это было решение взрослого человека, который понял, что идёт по тонкому льду. Нужно остановиться. Нужно замереть. Нужно дождаться, пока лёд замёрзнет снова. Он сел на кровать, обхватил колени руками и закрыл глаза. Тишина была ответом. Она была всегда. Она была единственным собеседником, который никогда не спорил.

Неделя прошла. Или две. Он перестал считать. Это произошло незаметно — просто в какой-то момент он поймал себя на том, что не знает, сколько раз нажимал на зелёную кнопку. Может, десять. Может, двадцать. Цифры потеряли значение. Они были нужны там, снаружи, где имело значение, сколько тебе лет, сколько денег на счету, сколько дней до отпуска. Здесь не было ничего из этого. Здесь была только серая комната и человек в ней. И этот человек постепенно переставал быть Адвокатом. Он ещё помнил, что был им. Но это воспоминание тускнело, как старая фотография на солнце. Контуры размывались, детали исчезали.

Однажды он проснулся и не смог вспомнить лицо жены. Он помнил, что у неё были светлые волосы. Помнил родинку. Но где именно была эта родинка? Над левой бровью или над правой? И была ли она вообще? Он напрягал память — ту самую память, которая когда-то удерживала сотни томов судебных дел, тысячи имён, дат, номеров статей. Память не отвечала. Она молчала, как испорченный жёсткий диск, который жужжит, но не выдаёт данных. Он попытался вспомнить её голос. Не получилось. Помнил только, что голос был высокий. Или низкий? Он не был уверен. Он помнил звук её шагов — каблуки стучали по паркету в прихожей. Или это были не её шаги? Может, это была секретарша из офиса? У секретарши тоже были каблуки. И светлые волосы. И родинка.

Он перестал думать об этом. Это было слишком трудно. Воспоминания требовали усилий, а усилия — воли. Воля ещё была, но она таяла, как масло на сковороде. Он это чувствовал. Раньше он мог заставить себя работать по шестнадцать часов. Мог не спать сутками, готовя защиту. Мог держать в голове сорок аргументов одновременно и вынимать их в нужный момент, как фокусник вынимает кроликов из шляпы. Теперь он не мог заставить себя даже встать с кровати. Он лежал и смотрел в потолок. Наплывы на бетоне складывались в лица. Иногда ему казалось, что это лицо его матери. Иногда — школьного учителя математики, у которого были жёлтые зубы и привычка дышать в затылок, когда проверял контрольные. Иногда — его собственное лицо, которого он не видел уже много дней. Или недель. Или месяцев.

Время перестало существовать. Оно умерло. Он не заметил, когда это произошло. Может быть, на тридцатый день. Может, на сороковой. Он просто перестал о нём думать. Внутренние часы сломались, и стрелки застыли на каком-то неизвестном часе, который ничего не значил. Сон и бодрствование смешались в однородную массу. Он мог спать десять часов, а бодрствовать двадцать минут. Или наоборот. Он не знал. Он просто существовал в этом сером пространстве, которое не менялось никогда. Оно всегда было одинаковым. Одинаковый свет. Одинаковые стены. Одинаковый гул вентиляции. Одинаковая каша в подносе. Одинаковый вкус воды из раковины. Одинаковое всё.

Он начал бояться, что забывает слова. Это было новое чувство — страх потерять язык. Язык был последним, что связывало его с миром людей. Пока есть слова — он человек. Если слов не станет — он станет животным. Или растением. Или камнем. Он начал тренироваться: называл предметы вокруг себя. Кровать. Стена. Потолок. Лампа. Кнопка. Шлюз. Вода. Воздух. Я. Он повторял эти слова снова и снова, как молитву. Слова были его спасением. Или ему так казалось.

Однажды он попытался написать своё имя на стене. Угля не было, но он заметил, что подошва ботинок оставляет на бетоне тёмные полосы. Он снял ботинок и попробовал вывести буквы. Получалось плохо — подошва крошилась, линия была прерывистой. Но он справился. На стене появилось имя. Он смотрел на него и не понимал, чьё оно. Буквы были знакомые, но они ничего не значили. Просто символы. Как иероглифы на стене египетской гробницы, которые никто не может прочесть уже три тысячи лет. Он провёл пальцем по буквам. Они были шершавые. Он закрыл глаза и попытался вспомнить человека, которому принадлежало это имя. Не смог. Там, где раньше были воспоминания, теперь была пустота. Ровная, серая, как стены его комнаты.

Он лёг на пол. Бетон был холодный. Это было новое ощущение. Он давно не чувствовал ничего нового. Холод пробрался сквозь одежду, дошёл до кожи, потом до костей. Он лежал и чувствовал, как холод растекается по телу, как вода по трещинам в асфальте. Это было приятно. Это было хоть что-то. Он закрыл глаза и попытался представить себе лес. Деревья. Небо. Ветер. Не получилось. Картинка не собиралась. В голове была только серость. Он открыл глаза. Ничего не изменилось. Он закрыл глаза снова. Теперь он пытался представить лицо человека, которого любил. Когда-то. В прошлой жизни, которая, возможно, была сном. Лицо не появлялось. Только серый туман. Только пустота.