Максим Козлов – Никто (страница 4)

— У тебя нет имени, — сказал он.

— Правильно, — ответил голос. — Ты хорошо справляешься.

— Справляюсь с чем?

— С экспериментом. С жизнью. Со смертью. Со всем сразу.

Он сел на пол. Бетон был холодный. Это было хорошо. Холод возвращал в тело. Напоминал, что у него есть тело. Что он не просто голос, который разговаривает с другим голосом. Что он — человек. Пока ещё человек. Или то, что от него осталось.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Ничего, — сказал голос. — Я просто здесь. Как и ты. Просто здесь. Без цели. Без смысла. Без прошлого. Без будущего. Только сейчас. Только этот момент. Разве этого мало?

Он подумал. Раньше этого было мало. Раньше ему нужно было больше. Нужно было выигрывать дела. Нужно было зарабатывать деньги. Нужно было быть лучшим. Лучшим адвокатом. Лучшим мужем. Лучшим отцом. Лучшим любовником. Лучшим другом. Лучшим всем. Это была гонка без финиша, и он бежал в ней сорок пять лет, не останавливаясь, не переводя дыхания. А теперь гонка кончилась. Теперь он сидит на бетонном полу в серой комнате, и у него нет ничего. Ни побед, ни поражений, ни планов, ни амбиций. Только он и голос. И этого достаточно. Впервые в жизни этого было достаточно.

— Может быть, я умер, — сказал он.

— Может быть, — согласился голос. — Какая разница?

Разницы действительно не было. Он попытался вспомнить, как выглядит смерть. Не смог. В голове была пустота. Раньше он думал, что смерть — это туннель, свет в конце, ангелы, черти, суд, приговор. Картинки из воскресной школы, куда его водили в детстве. Теперь он понимал, что смерть — это просто продолжение. Просто ещё одна комната. Просто ещё одна стена, на которую можно смотреть. Ничего особенного. Ничего страшного.

— Я адвокат, — сказал он вслух. — Или был им.

— Был, — подтвердил голос. — Теперь ты просто человек. Просто существо. Просто сознание, которое осознаёт само себя. Это больше, чем адвокат. Это больше, чем любая профессия. Это чудо. А ты его не замечал сорок пять лет.

Он заплакал. Слёзы текли по щекам, попадали в рот. Солёные. Он не вытирал их. Они были доказательством того, что он ещё жив. Или того, что он умирает. Одно другому не мешало. Он плакал и слушал голос, который говорил ему что-то успокаивающее — что-то про то, что всё будет хорошо, что всё уже хорошо, что всё всегда было хорошо, просто он не знал. Он никогда не знал. Он был слишком занят. Слишком занят жизнью, чтобы жить. Слишком занят собой, чтобы быть собой. Слишком занят ролями, чтобы увидеть актёра, который играет эти роли. А актёр всегда был здесь. Всегда. Просто он прятался за масками. За маской адвоката. За маской мужа. За маской отца. За маской успешного человека. За маской неудачника. За маской страха. За маской гордости. За маской всего.

— Сними маски, — сказал голос. — Они тебе больше не нужны.

— Я не могу, — ответил он. — Они приросли. Я не знаю, где кончается маска и начинаюсь я. Я не знаю, есть ли я вообще.

— Есть, — сказал голос. — Ты есть. Просто ты — это не то, что ты думал. Ты — это не твоя работа. Не твоя семья. Не твои деньги. Не твои мысли. Ты — это то, что остаётся, когда всё уходит. Ты — это пустота. И эта пустота и есть ты.

Он засмеялся. Смех был странный — высокий, почти истерический. Пустота. Он боялся пустоты всю жизнь. Заполнял её работой. Заполнял её людьми. Заполнял её вещами, которые покупал и выбрасывал, покупал и выбрасывал. Квартиры. Машины. Костюмы. Часы. Любовницы. Всё это было наполнитель, наполнитель, как в кошачьем туалете. А теперь наполнитель убрали, и осталась только пустота. И эта пустота говорит с ним женским голосом. И эта пустота говорит ему, что он и есть пустота. Что он всегда был пустотой, только боялся признаться.

— Это правда, — сказал он. — Я пуст. Я всегда был пуст. Я адвокат. Я защищал людей, которым был безразличен. Я обвинял людей, которых не знал. Я зарабатывал деньги, которые не успевал тратить. Я любил женщин, которых не любил. Я растил детей, которых не видел. Я жил жизнь, которая не была моей. Я играл роль в спектакле, сценарий которого написал кто-то другой. Даже не знаю кто.

— Теперь знаешь, — сказал голос. — Теперь ты знаешь.

Он лёг на спину и уставился в потолок. Наплывы на бетоне складывались в лицо. Женское лицо. С мягкими чертами. С лёгкой улыбкой. Это была она — та, что говорила с ним. Он смотрел на неё и чувствовал, как страх уходит. Страх был его постоянным спутником. Он привык к нему, как к больному зубу, который ноет, но к которому привыкаешь. Теперь зуб вырвали. И стало легче. И стало пусто. И пустота не болит.

— Что будет дальше? — спросил он.

— Ничего, — ответил голос. — Или всё. Как захочешь. Ты можешь лежать здесь и ждать конца. Можешь встать и нажать красную кнопку. Можешь умереть. Можешь жить. Выбор есть всегда. Даже когда кажется, что его нет.

— Я не хочу нажимать красную кнопку.

— Я знаю. Ты никогда не сдаёшься. Это твоя лучшая черта. И худшая. Ты держишься за то, чего нет, с упорством, достойным лучшего применения. Но теперь держаться не за что. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— И что ты чувствуешь?

— Ничего. Свободу. Или пустоту. Я не знаю. Они похожи.

Голос замолчал. Он лежал и слушал тишину. Вентиляция гудела. Где-то в трубах журчала вода. Звуки были живые, настоящие. Они наполняли комнату, делали её обитаемой. Комната больше не была тюрьмой. Она была домом. Или утробой. Или могилой. Всё зависело от точки зрения. А точка зрения зависела от него. Всегда зависела. Просто он забыл об этом.

Он вспомнил суд. Последнее дело перед экспериментом. Он защищал человека, который убил свою жену. Убил из ревности. Или из жадности. Или просто потому, что она пилила его двадцать лет, и однажды он не выдержал. Мотивы были не важны. Важно было то, что клиент сидел напротив него — серый, трясущийся, и говорил: «Я не виноват». Адвокат знал, что виноват. Знал наверняка. Но он встал и произнёс речь. Двухчасовую речь, в которой доказал, что клиент — жертва. Жертва обстоятельств, жертва общества, жертва жены, которая его не понимала. Присяжные плакали. Судья вынес оправдательный приговор. Клиент вышел на свободу. Адвокат получил гонорар. Огромный гонорар. И вечером того же дня сидел в ресторане с коллегами, пил коньяк и смеялся. Ему было хорошо. Ему было отлично. Он был лучшим.

Теперь он думал о том клиенте. Где он сейчас? Может, убил кого-то ещё. Может, женился снова. Может, умер от инфаркта в супермаркете, выбирая между двумя сортами колбасы. Неважно. Важно было то, что Адвокат его не судил. Он вообще никого не судил. Суд был игрой. Истина была игрой. Справедливость была игрой. Он играл в эти игры и выигрывал. Но за победами была пустота. Та самая пустота, с которой он сейчас разговаривал.

— Ты жалеешь? — спросил голос.

— О чём?

— О той жизни. О клиентах. О деньгах. О всём.

— Я не знаю. Я не знаю, что такое «жалеть». Я отвык от чувств. Они были роскошью, которую я не мог себе позволить. Адвокат не чувствует. Адвокат думает. Просчитывает. Стратегия, тактика, аргументы. Чувства мешают. Они сбивают прицел.

— А сейчас ты не адвокат. Сейчас ты просто человек. Чувствуй.

Он закрыл глаза и попробовал. Где-то глубоко, под слоями лет, под коркой привычек, под панцирем цинизма, жило что-то. Тёплое. Маленькое. Похожее на котёнка, который тычется мордой в ладонь. Он потянулся к этому ощущению и вдруг заплакал снова. Но теперь это были другие слёзы. Не горькие. Не отчаянные. Просто слёзы. Просто вода, которая выходит из тела. Просто доказательство того, что он жив. Или того, что он умирает. Одно другому не мешало.

Он вспомнил лицо сына. Сыну было пятнадцать. Или шестнадцать. Он не помнил точно. Он помнил только, что у сына были его глаза. Или глаза его матери. Или глаза кого-то из предков, чьи фотографии пылились в альбомах, которые никто не открывал. Он помнил, как сын смотрел на него — с надеждой, с ожиданием, с вопросом, на который никогда не получал ответа. Потому что отец всегда был занят. Отец всегда был на работе. Отец всегда был в суде, на совещании, в командировке. Отец всегда был где-то ещё, но не здесь. Не с ним. И теперь отца не было совсем. Совсем — это значит, что он в бункере. Что он исчез из жизни сына на год. Но он исчез из неё гораздо раньше. Может быть, в тот день, когда сын родился. Может быть, ещё до этого. Может быть, он никогда в ней не появлялся.

— Я плохой отец, — сказал он.

— Ты был плохим отцом, — поправил голос. — Теперь ты никто. А никто не может быть плохим или хорошим. Никто просто есть.

— Это утешает?

— Это правда. А правда не обязана утешать. Она просто есть.

Он лежал на полу, раскинув руки. Бетон был холодный и твёрдый. Он чувствовал каждую неровность лопатками. Чувствовал, как кровь течёт по венам — медленно, размеренно. Чувствовал, как бьётся сердце — спокойно, ровно, как метроном. Он был жив. Впервые за долгое время он чувствовал, что жив. Не думал об этом, не знал теоретически, а именно чувствовал — телом, кожей, костями. Жизнь была не концепцией. Жизнь была физическим ощущением. Теплом в груди. Холодом в ногах. Воздухом в лёгких. Кровью в висках. Жизнь была здесь. И она никуда не уходила.

— Почему я раньше этого не замечал? — спросил он.

— Потому что ты думал, что жизнь — это что-то другое. Что-то большое, важное, значительное. А жизнь — это просто быть. Просто дышать. Просто чувствовать холодный пол спиной. Просто слушать, как гудит вентиляция. Просто смотреть на серый потолок. Просто ты не умел останавливаться.