Максим Козлов – Никто (страница 5)

Он лежал и дышал. Вдох. Выдох. Воздух входил и выходил. Лёгкие расширялись и сжимались. Это было похоже на прилив и отлив. На движение океана. На пульсацию вселенной. Он был вселенной. Или вселенная была им. Разницы не было. Границы, которые он выстроил за сорок пять лет, рушились одна за другой. Граница между ним и миром. Граница между ним и другими. Граница между прошлым и будущим. Граница между жизнью и смертью. Всё это было иллюзией. Всё это было игрой, в которую он играл слишком серьёзно.

— Я помню одну вещь, — сказал он. — Когда мне было семь лет, я сидел на крыльце дачи и смотрел на закат. Солнце садилось за лес, и небо было красное, как кровь. Или как апельсин. Или как пожар. Я не знаю, с чем сравнить. Я просто смотрел. И в тот момент я был счастлив. Просто так. Без причины. Я был частью этого заката. Частью неба. Частью леса. Частью всего. А потом пришла бабушка и сказала: «Иди ужинать, суп стынет». И я пошёл. И забыл об этом на сорок лет.

— Ты не забыл, — сказал голос. — Просто ты перестал смотреть. А теперь ты снова смотришь.

Он открыл глаза. Потолок был серый. Лампочка за матовым плафоном горела ровно, не мигая. Он смотрел на неё и видел тот закат. Видел красное небо. Чёрные силуэты деревьев. Чувствовал запах травы и дыма от соседского костра. Всё это было здесь, в этой серой комнате. Всё это было внутри него. Он носил это с собой всю жизнь, но забыл, как открывать дверь в эти воспоминания. А теперь дверь открылась сама.

— Я могу остаться здесь навсегда, — сказал он.

— Можешь, — ответил голос. — Но не останешься.

— Потому что у тебя ещё есть дела. Есть эксперимент. Есть контракт. Есть обязательства. Ты же адвокат. Ты помнишь, что такое обязательства?

Он засмеялся. Смех был хриплый, как кашель. Обязательства. Да, он помнил. Сорок пять лет он жил по обязательствам. Просыпался по обязательствам. Ел по обязательствам. Любил по обязательствам. Дышал по обязательствам. Обязательства были его тюрьмой. Или его свободой. Он не знал. Но теперь они казались смешными. Смешными, как клоун в цирке. Смешными, как присяжный, который засыпает во время заседания. Смешными, как сама жизнь, которая кончается, а ты так и не понял, зачем она была.

— Я хочу пить, — сказал он.

— Так попей.

Он встал. Ноги затекли — он слишком долго лежал. Подошёл к раковине. Вода была холодная, с металлическим привкусом. Он пил долго, большими глотками. Вода текла по подбородку, капала на грудь. Он смотрел в стену перед собой и видел своё отражение. Или не видел. Зеркал не было. Но он знал, как выглядит его лицо. Знал каждую морщину. Каждую складку. Каждую пору. Он изучил это лицо за сорок пять лет. Он брил его каждое утро. Умывал. Разглядывал в зеркале, пока чистил зубы. А теперь зеркала не было. И лица не было. Оно существовало только в его памяти. А память была ненадёжна.

— Как я выгляжу? — спросил он у голоса.

— Так же, как всегда, — ответил голос. — Как человек. Как мужчина сорока пяти лет. Как существо с двумя глазами, носом и ртом. Ты хочешь комплиментов? Ты хочешь, чтобы я сказала, что ты красив?

— Я не знаю, чего я хочу. Я вообще не знаю, хочу ли я чего-нибудь.

— Это хорошо, — сказал голос. — Это прогресс. Желания — это страдание. Ты сам знаешь. Буддийская мудрость. Ты читал об этом в какой-то книжке, которую купил в аэропорту и не дочитал.

Он помнил эту книжку. Она была в мягкой обложке, с лотосом на обложке. Он купил её в Хитроу, когда летел на конференцию в Лондон. Конференция была по международному праву. Он должен был выступать с докладом. Доклад был про арбитражные оговорки. Сложная тема. Он готовился три недели. А в самолёте читал книжку про буддизм. Про то, что всё есть страдание. Про то, что желания — корень страдания. Про то, что нужно отпустить привязанности. Он тогда подумал: «Какая чушь». И заказал виски. И открыл ноутбук. И начал править слайды презентации. И забыл про книжку. Она осталась в кармане кресла. Может быть, её нашёл кто-то другой. Может быть, её выбросили. Может быть, она до сих пор там.

Теперь он думал, что та книжка была права. Желания — это страдание. Он желал выигрывать дела. Желал денег. Желал уважения. Желал любви. И всё это приносило страдание. Даже когда он получал желаемое, страдание не уходило. Оно просто меняло форму. Превращалось в страх потерять. В скуку. В разочарование. В пустоту, которую нужно было заполнять новыми желаниями. Это был бесконечный цикл. Колесо, которое крутится и крутится, пока не упадёшь.

— Я упал, — сказал он.

— Нет, — ответил голос. — Ты остановился. Это другое. Падают те, кто бежит. Ты перестал бежать. Ты стоишь на месте. И это самое трудное. Труднее, чем бежать.

Он кивнул. Это была правда. Бежать было легко. Он бежал всю жизнь. Бежал от бедности. Бежал от посредственности. Бежал от отца, который говорил, что из него ничего не выйдет. Бежал от матери, которая любила его слишком сильно. Бежал от себя. От того себя, который сидел на крыльце дачи и смотрел на закат. От того себя, который был счастлив без причины. От того себя, который знал что-то важное, но не мог выразить это словами.

Теперь он стоял. Или лежал. Или сидел. Это не имело значения. Важно было то, что он перестал убегать. Остановился. Обернулся. Посмотрел в лицо тому, от кого бежал. И это лицо оказалось его собственным. Только старше. Только усталее. Только спокойнее.

— Я готов, — сказал он.

— К чему?

— Ко всему. К тому, что будет дальше.

— Ничего не будет дальше, — сказал голос. — Дальше — это иллюзия. Есть только сейчас. Только этот миг. Только эта комната. Только этот разговор. И его достаточно.

Он закрыл глаза. Веки были тяжёлые, как свинцовые шторы в старом театре. Он чувствовал, как сознание погружается в темноту. Не в ту темноту, которая пугает. А в ту, которая успокаивает. В темноту материнской утробы. В темноту сна без сновидений. В темноту, которая была до рождения и будет после смерти. Она была знакомая. Он знал её всегда. Просто забыл.

— Я тебя люблю, — сказал он голосу.

— Я знаю, — ответил голос. — Я — это ты. Ты любишь себя. Впервые за сорок пять лет ты любишь себя. Это чудо.

Он уснул. Или умер. Или просто перестал различать. Это было не важно. Важно было то, что он впервые за долгое время был спокоен. По-настоящему спокоен. Как море в штиль. Как камень на дне реки. Как небо без облаков. Как ничто.

Проснулся он от шума в шлюзе. Еда пришла. Он встал, достал поднос. На этот раз там была не только каша. Там было что-то ещё — маленький кусочек шоколада. Он смотрел на него и не понимал. Шоколад был тёмный, почти чёрный. Он лежал на краю подноса, как драгоценность. Как знак. Как послание из внешнего мира. Он взял его в руки. Шоколад таял от тепла пальцев, пачкал кожу. Он поднёс его ко рту. Откусил. Вкус был горький и сладкий одновременно. Вкус был как детство. Как Новый год. Как утро рождения, когда мама приносила в постель подарки.

— Это проверка, — сказал голос. — Они хотят знать, помнишь ли ты. Помнишь ли ты вкусы. Помнишь ли ты мир. Помнишь ли ты себя.

— Я помню, — сказал он. — Но я не хочу обратно.

— Они не спрашивают, хочешь ли ты. Они просто проверяют.

Он доел шоколад. Облизал пальцы. Сел на кровать и уставился в стену. Стена была серая. Но теперь он видел в ней глубину. Он видел оттенки серого — от почти белого до почти чёрного. Он видел трещины, которых не замечал раньше. Видел пылинки, которые висели в воздухе. Видел, как свет преломляется, проходя через них. Мир был полон деталей. Мир был полон смысла. Или не смысла. Просто полноты. Просто присутствия. Просто бытия.

— Я останусь здесь, — сказал он. — Я больше не хочу выходить.

— Ты и не выйдешь, — ответил голос. — Во всяком случае, не таким, каким вошёл. Тот, кто вошёл сюда, умер. Его больше нет. Есть кто-то другой. Кто-то, у кого нет имени. Кто-то, у кого нет прошлого. Кто-то, кто просто есть.

— Это хорошо?

— Это никак. Оценки — это тоже иллюзия. Хорошо, плохо — это слова. Они ничего не значат. Есть только то, что есть. Есть только бытие. Всё остальное — комментарии.

Он кивнул. Комментарии. Он помнил, как писал комментарии к искам. Сотни комментариев. Тысячи. Они были умные, точные, язвительные. Они приносили ему деньги и славу. Но теперь они казались ему пустыми. Пустыми, как консервные банки на свалке. Гремят, но внутри ничего нет.

Он лёг и закрыл глаза. Голос молчал. Вентиляция гудела. Время шло. Или стояло. Какая разница. Он был здесь. Он был сейчас. Он был. Этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно. Этого было всё.

На семьдесят девятый день (о чём он не знал) эксперимент перешёл в новую фазу. В шлюзе, вместе с едой, появился кусок угля. Маленький, чёрный, пачкающий пальцы. Он взял его в руки и долго рассматривал. Уголь был как послание из прошлого. Из мира, где есть деревья, огонь, тепло. Он не понимал, зачем ему уголь. А потом понял. Ему дали инструмент. Ему дали возможность оставлять следы. Писать. Рисовать. Выражать то, что нельзя выразить словами. Или то, для чего слов ещё не было придумано.

Он подошёл к стене. Там всё ещё виднелись старые надписи, сделанные подошвой ботинка. Имя, которое он не помнил. Даты, которые ничего не значили. Обрывки фраз, которые он забыл. Он поднял уголь и начал рисовать. Рука двигалась сама. Он не думал, что рисует. Просто водил углём по бетону, оставляя чёрные линии. Линии складывались в фигуры. Фигуры — в композицию. Он рисовал лес. Деревья. Небо. Солнце, которое заходит за горизонт. Закат. Тот самый закат, который он видел в семь лет на крыльце дачи. Тот самый, который он носил в себе всю жизнь, не зная об этом.