Максим Козлов – Никто (страница 1)
Максим Козлов
Никто
Серая дверь
Дверь была серая. Тяжёлая. С круглым штурвалом вместо ручки, как в подводной лодке или в банковском хранилище, где хранят не деньги, а что-то более ценное. А может, и менее. Адвокат стоял перед ней и думал, что у него хорошие ботинки. Ручной работы. Кожаные. Они скрипнули, когда он переступил с ноги на ногу. Скрип кожи был последним знакомым звуком из того мира, который он пока ещё помнил и который пока ещё был его.
— Вы готовы? — спросил человек в белом халате. Халат был накрахмален, но под мышками темнели влажные полукружья. Человек потел, хотя в коридоре было прохладно. Адвокат отметил это машинально — привычка зала суда: подмечать детали, которые выдают нервозность. Пот, бегающий взгляд, пальцы, сжатые чуть сильнее, чем нужно. Человек в халате нервничал. Это было интересно, но не важно.
— Готов, — сказал Адвокат. Голос прозвучал ровно. Он специально сделал его ровным. Как в суде, когда обращаешься к присяжным. Уверенность, которой на самом деле нет, но которую нужно изобразить, чтобы она появилась. Слова, которые становятся правдой, если произнести их достаточно твёрдо. Он верил в это. Всю жизнь верил.
Человек в халате кивнул. У него было бледное лицо, и он не смотрел Адвокату в глаза. Он смотрел куда-то в район переносицы. Так смотрят люди, которые знают что-то, чего не говорят. Или которые боятся сказать то, что знают. Адвокат встречал таких. Много раз. На скамье свидетелей они выглядят именно так: взгляд в пол или в потолок, лишь бы не в глаза тому, кто задаёт вопросы.
— Вы помните условия, — сказал человек в халате. Это был не вопрос. Это была констатация. — Полная изоляция. Никаких средств связи. Никаких книг. Никаких зеркал. Никаких отражающих поверхностей. Еда подаётся через шлюз. Вода — через отдельный канал. Воздух фильтруется автоматически. Вопросы?
Адвокат покачал головой. Вопросов не было. Он читал контракт три раза. Семьдесят страниц убористого текста. Юридически безупречный документ. В нём было всё: отказ от претензий, согласие на риск, перечисление возможных психических расстройств с латинскими названиями, которые он проверял по медицинскому справочнику. Шизофрения. Деперсонализация. Дереализация. Слова, которые на бумаге выглядят почти безобидно — просто термины, просто буквы. Но за ними стояло что-то тёмное и вязкое, о чём он предпочитал не думать. Он подписал каждую страницу. Его подпись была твёрдой. Адвокат привык подписывать документы, за которыми стояли судьбы. На этот раз за документом стояла его собственная.
— Деньги переведены? — спросил он. Не потому, что это было важно. Просто чтобы сказать что-то, что вернёт его в привычную колею. В колею сделок, условий, обязательств. Там он был на твёрдой земле. Там он знал правила.
— Да, — сказал человек в халате. — Вся сумма на счёт вашей жены. Как вы и указали.
Жена. Слово прозвучало странно. Будто оно относилось к кому-то другому. Адвокат представил её лицо. У неё были светлые волосы, собранные в пучок на затылке, и маленькая родинка над левой бровью. Или над правой? Он вдруг не мог вспомнить. Это было неприятно — как заноза, которую чувствуешь, но не можешь найти. Он отогнал мысль. Сейчас не время. Потом будет время. Целый год. Можно будет вспоминать всё, что захочешь. Можно будет прокручивать в голове каждую минуту прожитой жизни, как старую плёнку. На это уйдёт много времени, и это хорошо. Времени будет много.
— Откройте, — сказал Адвокат.
Человек в халате подошёл к двери. Штурвал повернулся с тихим скрежетом — смазан, но не до конца, металл трётся о металл где-то в глубине механизма, старый звук, древний. Дверь открылась. За ней была темнота. Не полумрак, не сумерки — абсолютная, плотная темнота, в которую нужно было войти. Адвокат шагнул вперёд. Ботинки стукнули о бетонный пол. Звук получился глухой, как в склепе.
— Свет включится автоматически через тридцать секунд после закрытия двери, — сказал человек в халате уже из-за спины. — Это часть протокола. Чтобы вы прочувствовали переход.
— Хорошо, — сказал Адвокат, не оборачиваясь.
Дверь закрылась. Штурвал скрежетнул снова — теперь с той стороны. Звук был окончательным. Таким звуком закрываются вещи, которые не открыть изнутри. Адвокат знал этот звук. Он слышал его однажды, когда водили на экскурсию в тюрьму ещё в университете. Тогда это была игра, часть учебного процесса. Сейчас это была не игра.
Темнота была абсолютной. Он стоял и ждал. Тридцать секунд. Он считал в уме. Один, два, три. На счёте «семь» ему показалось, что стены начали двигаться. На счёте «двенадцать» он перестал чувствовать пол под ногами — было ощущение, что он висит в пустоте, как космонавт, которого забыли в открытом космосе. На счёте «девятнадцать» он испугался, что свет не включится. Что произошла ошибка. Что он будет сидеть в темноте год. Или больше. На счёте «двадцать три» он понял, что если свет не включится, он сойдёт с ума через двое суток. Максимум через трое. На счёте «двадцать восемь» он понял, что двое суток — это оптимистичный прогноз. На счёте «тридцать» свет включился.
Он зажмурился — резко, до боли в веках. Свет был белый, больничный, беспощадный. Он проникал сквозь закрытые веки, окрашивая мир в красный. Адвокат постоял так с минуту, привыкая. Потом открыл глаза.
Комната была маленькой. Меньше, чем он ожидал. Метра три в длину, метра два с половиной в ширину. Бетонные стены, выкрашенные в светло-серый цвет. Пол — такой же бетонный, но без краски, просто серый камень, гладкий от шлифовки. Потолок — высокий, метра три, и это было хорошо. С высоким потолком легче дышать. В углу — кровать. Железная рама, матрас без простыни, подушка без наволочки. Одеяло — серое, солдатское, сложенное вчетверо в ногах. Напротив кровати — унитаз без сиденья. Раковина. Две кнопки на стене — красная и зелёная. Под ними надпись печатными буквами: «КРАСНАЯ — ТРЕВОГА. ЗЕЛЁНАЯ — ПОДАЧА ПИЩИ». В противоположной от двери стене — шлюз. Металлический ящик размером с микроволновку, с двумя дверцами — внутренней и внешней. Сейчас обе были закрыты.
Ни окон. Ни зеркал. Ничего, в чём можно увидеть отражение. Даже металлические части были матовые, специально обработанные. Это было в контракте, и они выполнили условие. Они вообще всё выполнили. Профессионалы. Адвокат оценил. Ему нравились профессионалы. Он сам был профессионалом.
Он сел на кровать. Матрас прогнулся, пружины скрипнули — старые пружины, звук из детства, с дачи, где он проводил лето у бабушки. Странно, что он вспомнил это сейчас. Дача была маленькая, деревянная, с печным отоплением. Бабушка пекла пирожки с капустой. Ему было лет семь. Или восемь. Или шесть. Неважно. Сейчас важно было другое.
Адвокат оглядел комнату ещё раз. Теперь внимательно. Он составлял опись, как при приёме дела. Стены — четыре штуки. Потолок — один. Пол — один. Кровать — одна. Унитаз — один. Раковина — одна. Кнопки — две. Шлюз — один. Лампа на потолке, за матовым плафоном — одна. Всё. Больше ничего. И это «ничего» будет его миром на ближайший год. 365 дней. 8760 часов. Он посчитал в уме — на это ушло несколько секунд. 525600 минут. Цифра была большой, но не пугающей. Пока не пугающей.
Он лёг на кровать и уставился в потолок. Бетон был неровный — там, где опалубка дала течь, остались наплывы, маленькие сталактиты, застывшие навсегда. Он начал считать их. Один, два, три. Досчитал до пятидесяти трёх и сбился. Начал снова. Досчитал до сорока семи и понял, что это бессмысленно. Они никуда не денутся. У него будет много времени, чтобы их посчитать. Очень много.
Он закрыл глаза.
Когда он проснулся, время уже пошло. Он не знал, сколько прошло — час или пять. Часов у него не было. Это тоже было в условиях эксперимента: никаких приборов для измерения времени. Только внутренние ощущения. Циркадные ритмы. Так это называлось в документе. «Исследование влияния социальной депривации на циркадные ритмы человека». Красиво. Научно. И совершенно непонятно для обычного человека. Адвокат это понимал, но всё равно подписал. Он привык доверять документам, в которых были сложные термины. Это было его ошибкой — одной из многих, которые он совершил в жизни и о которых ещё не знал.
Он подошёл к зелёной кнопке и нажал. Ничего не произошло — ни звука, ни светового сигнала. Он нажал ещё раз, с усилием, как будто это могло что-то изменить. Тишина. Он подождал минуту. Две. Три. Захотелось нажать красную. Просто чтобы проверить, работает ли она. Но он сдержался. Красная — это тревога. Это конец эксперимента. Это значит, что он сдался. Адвокат никогда не сдавался. Ни в одном деле. Даже в том, которое он проиграл десять лет назад — он знал, что проиграет, но всё равно шёл до конца, до последнего аргумента, до последней апелляции, хотя знал, что шансов нет. Это было его принципом. Может быть, единственным принципом, который у него был настоящий, а не придуманный для удобства.
Через какое-то время — он не знал, через какое, но достаточно долгое, чтобы успеть полежать, походить из угла в угол (ровно четыре шага в длину, три с половиной в ширину), ещё раз посчитать наплывы на потолке (пятьдесят семь штук, если считать и те, что размером со спичечную головку) — в шлюзе что-то зашуршало. Он подошёл. Открыл внутреннюю дверцу. Там стоял поднос. Еда. Он достал его.