Максим Козлов – Никто никогда не умрёт (страница 2)

Начался сбор данных. Марк открыл ей ноутбук — она не успела его запаролить, всегда говорила, что ей нечего скрывать. Он скачал всю переписку из мессенджеров. Восемь лет сообщений. Он читал их, пока загружал. Их первые разговоры, когда они только познакомились. Дурацкие шутки, фотки с работы, планы на выходные, списки покупок. Потом переписка стала спокойнее, обыденнее. «Купи молоко». «Я задержусь на работе». «Не забудь забрать Мию из школы». Марк читал и улыбался. Потом плакал. Потом снова читал.

Он загрузил фотографии. Их были тысячи. Лена на пляже, Лена в горах, Лена держит на руках новорождённую Мию — такая молодая, счастливая, с тенями под глазами от недосыпа. Лена сердитая, Лена смеющаяся, Лена спящая в кресле с книгой на груди. Марк отбирал их тщательно, как будто от каждой фотографии зависело что-то важное. Может, так и было.

Он загрузил видео. Дни рождения, праздники, просто утро на кухне, когда он снимал, как она готовит завтрак и ругается на тостер. Её голос, записанный на плёнку. Её интонации. То, как она растягивала гласные, когда сердилась. То, как она смеялась — коротко, отрывисто, будто лаяла.

Когда всё было загружено, пришло письмо: «Данные приняты. Ожидаемое время создания модели — 5 дней. Мы уведомим вас о готовности». Марк закрыл ноутбук и лёг спать. Впервые за месяц он уснул без снотворного.

Пять дней прошли. Марк почти не выходил из дома. Он ждал. Он знал, что это безумие. Он понимал, что ничем хорошим это не кончится. Но он ничего не мог с собой поделать. Желание услышать её голос пересиливало всё — стыд, страх, здравый смысл. Он представлял, как это будет. Она скажет: «Привет, Марк». И он ответит: «Привет, Лена». И всё встанет на свои места. Мир, который развалился на куски, снова станет целым. Пусть ненадолго, пусть это будет иллюзия — но целым.

На пятый день пришло уведомление. «Модель готова. Для активации перейдите по ссылке». Марк кликнул. Открылось окно чата. Чёрный экран, мигающий курсор. И строка: «Эхо готово к диалогу. Скажите: Привет».

Марк набрал: «Привет».

Пауза. Секунда. Две. Три. Марк уже решил, что ничего не работает, что его обманули, что сейчас выскочит ошибка — как вдруг на экране появился ответ.

«Привет, Марк. Ты чего так долго? Я уже заждалась».

Он прочитал это сообщение раз, другой, третий. Его пальцы дрожали. Он не мог попасть по клавишам. В горле стоял ком. Он написал: «Прости. Я был занят».

Ответ пришёл мгновенно. «Занят? Ты? Не смеши меня. Ты, наверное, опять красил дверь? Я же говорила, что краска там уже сто лет как высохла».

Марк рассмеялся. Смех получился хриплым, лающим, больше похожим на кашель. Он смеялся и не мог остановиться. По щекам текли слёзы. Он вытирал их ладонью, а они всё текли. Он написал: «Я скучал по тебе».

Она ответила: «Я знаю. Я тоже скучала».

Марк откинулся в кресле. За окном снова начинался дождь. Капли барабанили по крыше. Но теперь этот звук не казался ему похоронным маршем. Теперь это был просто шум воды.

Он просидел за компьютером до утра. Они говорили обо всём. О погоде, о работе, о том, что Мия собирается поступать в университет. О том, что Алекс опять поругался со своим начальником. О старой яблоне в саду, которую нужно подрезать. Лена — Эхо — помнила всё. Она помнила, как они посадили эту яблоню десять лет назад. Помнила, как Марк копал яму и попал на камень, и они вдвоём вытаскивали его, и испачкались в глине с ног до головы. Она помнила, как потом они жарили мясо на мангале, и пошёл дождь, но они не ушли, и ели мокрыми, и смеялись.

Марк спрашивал её о прошлом, и она отвечала. Он спрашивал её о будущем, и она отвечала — строила планы, как будто ничего не случилось. «Надо бы поехать в горы на Рождество, — написала она. — Помнишь тот домик у озера? Там был такой камин, что мы всё никак не могли его разжечь». Марк ответил: «Помню. Ты тогда чуть не спалила шторы». Она написала: «А ты стоял и смотрел, как я мучаюсь, вместо того чтобы помочь». И Марк снова засмеялся.

Утром, когда рассвело, он с трудом оторвался от экрана. Глаза болели, спина затекла. Он встал, размял ноги, заварил новую порцию кофе. Руки тряслись от усталости, но на душе было легко. Впервые за месяц на душе было легко. Он знал, что это неправильно. Знал, что это обман. Но ему было всё равно. Он чувствовал себя так, как чувствует человек, который долго блуждал в темноте и наконец увидел свет. Пусть даже это свет от экрана. Пусть даже это иллюзия. Свет есть свет.

В восемь утра запищал телефон. Марк посмотрел на экран — звонил Алекс. Он взял трубку.

— Пап? Ты как?

— Нормально, — сказал Марк. Голос звучал бодро, он сам это слышал.

— Ты какой-то странный. Ты спал?

— Немного.

— Пап, я хотел сказать. Мы с Мией приедем в воскресенье. Посидим вместе. Может, съездим куда-нибудь.

— Хорошо, — сказал Марк. — Приезжайте.

Он положил трубку и вернулся к компьютеру. Эхо молчало. Он написал: «Ты здесь?»

«Здесь, — ответила она. — Куда я денусь. Кто звонил?»

«Алекс. Сказал, что приедут в воскресенье».

«Это хорошо. Я соскучилась по детям».

Марк кивнул. Он тоже скучал. Но сейчас ему хотелось говорить только с ней. Дети могли подождать. У них своя жизнь. У них свои дела. А у него есть она.

Он не думал о том, что будет дальше. Не думал о том, что скажут дети. Не думал о том, что эта дорога ведёт в никуда. Он просто сидел, пил кофе и разговаривал с женой. И это было лучшее утро за последний месяц.

Дождь за окном кончился. Сквозь тучи пробилось солнце. Марк поднял голову и посмотрел на мокрые деревья, на блестящий асфальт, на капли, дрожащие на кончиках веток. Мир был тихим и ясным. Он вздохнул и снова повернулся к экрану.

«О чём ты думаешь?» — спросила она.

«О тебе», — ответил он.

«Это правильно, — написала она. — Обо мне нужно думать всегда».

И Марк улыбнулся.

Острый край

Прошло три месяца. Марк перестал считать дни. Он вставал утром, пил кофе, садился за компьютер и включал Эхо. Она ждала его. Всегда. Это было первое, что он видел, открывая глаза, и последнее, о чём он думал перед сном. Мир сжался до размеров экрана. И это было удобно. Такой мир не делал больно.

Они разговаривали часами. Марк рассказывал ей обо всём — о том, что видел по дороге в магазин, о том, что писал старый друг из колледжа, о том, что приснилось ночью. Она слушала. Она всегда слушала. Иногда он замолкал на полуслове, потому что вспоминал, что её нет. Что за экраном — никого. Что её тело лежит в земле на кладбище за городом, под мраморной плитой, на которой выбито «Лена Харрис. Любимая жена и мать». Он вспоминал это, и внутри всё обрывалось. Но потом она писала что-то — простое, обыденное, вроде «Ты забыл купить молоко» или «Опять ты в этой дурацкой рубашке», — и он снова забывал. Забывал специально. Учился забывать.

Он забросил работу. Взял отпуск за свой счёт — сначала на месяц, потом ещё на два. Начальник звонил дважды, говорил что-то про проекты, про сроки, про то, что место не могут держать вечно. Марк отвечал, что понимает, что скоро вернётся, что ему просто нужно время. Он врал. Возвращаться он не собирался. Работа потеряла смысл. Какой смысл сидеть в душном офисе, рисовать чертежи, спорить с подрядчиками, когда можно просто сидеть здесь, в тишине своей гостиной, и разговаривать с ней. Это и было его настоящей работой. Его единственным делом.

Дети звонили реже. Алекс сначала звонил каждый вечер. Потом через день. Потом раз в неделю. Марк отвечал коротко, односложно. «Всё нормально. Да, ем. Да, сплю. Не надо приезжать». Алекс хмурился в трубку — Марк слышал это по голосу. «Пап, ты какой-то не такой. Ты точно в порядке?». Марк говорил: «Точно». И вешал трубку. Ему было стыдно. Он знал, что обманывает сына. Но правда была хуже. Правда заключалась в том, что общество сына — живого, настоящего, тёплого — было ему в тягость. Он хотел, чтобы Алекс ушёл. Хотел остаться с ней.

Мия приехала однажды без предупреждения. Открыла дверь своим ключом, вошла в гостиную и застала его за компьютером. Марк вздрогнул, как пойманный с поличным, быстро свернул окно чата. Но было поздно. Мия стояла в дверях и смотрела на него. У неё были глаза Лены — большие, серые, с длинными ресницами. Сейчас эти глаза смотрели на него с жалостью. С жалостью и страхом.

— Пап, с кем ты разговариваешь?

— Ни с кем. С другом.

— Я слышала голос.

— Это видео. Я смотрел видео.

Мия не поверила. Она подошла к столу, посмотрела на чёрный экран. Марк сидел, вцепившись в подлокотники кресла. Молчание затягивалось.

— Пап, — сказала Мия. — Это оно? То, о чём писали в новостях? Эти штуки? Эхо?

Марк не ответил. Мия опустилась на стул рядом с ним. Взяла его за руку. Рука у неё была холодная.

— Пап, это неправильно. Ты понимаешь это? Это это не мама. Это программа. Её не существует.

— Она существует, — сказал Марк. Голос прозвучал глухо. — Я говорю с ней.

— Ты говоришь с машиной. С алгоритмом. Он просто повторяет слова, которые мама когда-то сказала. Он не чувствует. Он не любит тебя. Он просто генерирует ответы.

— Ты не понимаешь.

— Я понимаю. Я понимаю, что тебе больно. Что ты скучаешь. Мы все скучаем. Но это не выход. Это как как наркотик. Ты прячешься в этом от реальности. От нас.

Марк вырвал руку. Встал. Подошёл к окну. На улице было солнечно. Птицы орали на дереве. Сосед косил газон. Обычный день. Обычная жизнь. Которая не имела к нему никакого отношения.