Максим Козлов – Никто никогда не умрёт (страница 1)
Максим Козлов
Никто никогда не умрёт
Шум воды
Дождь шёл уже третий день. Он начинался мелкой моросью на рассвете, потом усиливался, барабанил по крыше, стекал по стёклам сплошной пеленой, и к полудню мир за окном превращался в размытое серое пятно. Марк сидел у окна и смотрел на улицу. Вернее, он сидел в кресле, развёрнутом к окну, и смотрел сквозь стекло, но если бы его спросили, что он видит, он бы не ответил. Он не видел ничего. Улица была пуста. Деревья мокли. Машина у соседнего дома стояла с приоткрытым окном уже второй день. В салоне, наверное, было полно воды. Марк думал об этом с каким-то отстранённым, почти научным интересом, как думают о влажности в тропическом лесу или уровне осадков в бассейне Амазонки. Это не имело к нему никакого отношения.
В доме было тихо. Тишина стояла такая густая, что её можно было резать ножом, как застывший жир на сковородке. Марк не включал телевизор уже неделю. Телефон он поставил на беззвучный режим и забыл где он лежит. Кажется, в ванной, на стиральной машине. Или в коридоре, на тумбочке. Он не проверял. Звонки его не интересовали. Голоса людей, которые хотели выразить соболезнования или спросить, как он держится, вызывали у него физическую тошноту. Он не хотел им ничего объяснять. Он вообще не хотел говорить.
В кружке остыл кофе. Он был налит три часа назад. Марк не помнил, пил он из неё или нет. Он взял кружку, поднёс к губам, почувствовал кисловатый запах холодного напитка и поставил обратно. Желудок сжался. Есть не хотелось. Есть не хотелось уже давно. С того самого дня.
Он помнил звонок. Он всегда помнил звонок. Телефон завибрировал в кармане, когда он стоял в очереди в хозяйственном магазине и держал в руках банку белой краски для кухонной двери. Лена просила покрасить эту дверь уже полгода. Говорила, что облупившаяся краска действует ей на нервы, что она не может спокойно завтракать, когда видит это безобразие. Марк отшучивался, обещал сделать в выходные, потом забывал, потом снова обещал. В тот день он решил наконец сделать. Чтобы сделать ей приятно. Чтобы вечером она пришла с работы, увидела свежую белую дверь, улыбнулась и сказала: «Ну наконец-то, Марк. Я уже думала, ты никогда».
Он не покрасил дверь. Банка краски до сих пор стоит в кладовке, засунутая за пылесос. Марк видел её краем глаза, когда заходил туда за шваброй, но не прикасался. Ему казалось, что если он возьмёт эту банку в руки, что-то окончательно сломается. Какая-то последняя перемычка, которая ещё держит его над пропастью.
Звонили из больницы. Женский голос, спокойный и безликий, как у автоответчика, сказал: «Мистер Харрис? Ваша жена попала в аварию. Вам нужно приехать». Марк спросил, в какую больницу. Голос назвал адрес. Марк спросил, как она. Голос сказал: «Вам нужно приехать». И тогда Марк всё понял. Не умом — умом он ещё цеплялся за возможность, что всё обойдётся, что речь идёт о переломах, ушибах, может быть, сотрясении. Но где-то в животе, под ложечкой, уже разливалась ледяная пустота. Он понял это телом. Тело всегда знает раньше головы.
Потом были коридоры больницы. Белые стены, запах хлорки, кто-то плакал за дверью. Врач — молодой парень с уставшими глазами и щетиной на щеках — говорил что-то про множественные травмы, про внутреннее кровотечение, про то, что они сделали всё, что могли. Марк слушал и не слышал. Слова пролетали сквозь него, как пули сквозь воду. Он кивал, кажется, даже что-то спрашивал, но потом не мог вспомнить, что именно. Врач ушёл. Медсестра принесла стакан воды. Марк держал его в руке и не пил. Вода была тёплая.
Наверное, это и было началом конца. Или началом чего-то нового. Марк пока не знал.
Ему дали бумаги на подпись. Он подписал. Ему предложили позвонить родственникам. Он позвонил её сестре. Сестра заплакала в трубку, стала кричать что-то про дорогу, про погоду, про то, что Лена всегда ездила слишком быстро. Марк молчал. Сестра спросила: «Ты меня слышишь?». Он сказал: «Да». Сестра сказала: «Я приеду завтра». Он сказал: «Хорошо». И повесил трубку.
Потом он поехал домой. Дорога была мокрая. Дождь только начинался. Марк вёл машину и думал, что теперь в доме будет тихо. Очень тихо. И от этой мысли ему хотелось развернуть руль и врезаться в отбойник. Но он не врезался. Он доехал до дома, припарковался, заглушил мотор и ещё полчаса сидел в темноте салона, слушая, как капли стучат по крыше.
В доме было темно. Он включил свет на кухне и увидел её кружку на столе. С утра она пила чай. На дне кружки осталась коричневая гуща. Марк взял кружку, хотел помыть, но не смог. Поставил обратно. Так и стояла там три дня, пока он не заставил себя убрать. Он спал на её половине кровати, уткнувшись лицом в подушку, которая ещё пахла её шампунем. Он лежал и вдыхал этот запах, пока он не выветрился. Потом запах исчез, и подушка стала просто подушкой.
Дети приехали на похороны. Алекс, двадцать три года, угрюмый и резкий, с вечно нахмуренными бровями. Он был похож на Марка в молодости — такая же широкая кость, тяжёлый взгляд. Он стоял у гроба, смотрел в землю и молчал. Мия, двадцать, тонкая и бледная, как её мать в юности, всё время плакала. Марк обнимал её, гладил по голове, говорил какие-то пустые слова, в которые сам не верил. Мия спрашивала: «Пап, как мы теперь?». Марк отвечал: «Мы справимся». Он не знал, правда ли это.
После похорон они сидели на кухне, пили чай. Алекс сказал: «Тебе нужно к психологу». Марк покачал головой. Алекс сказал: «Ты посмотри на себя. Ты не ешь. Не спишь. Ты разваливаешься». Марк ответил: «Я в порядке». Алекс хмыкнул. Мия заплакала снова. Разговор не клеился. Потом они уехали. Марк смотрел в окно, как их машина выезжает за ворота, и чувствовал что-то похожее на облегчение. Ему было стыдно за это. Но он хотел остаться один.
Одиночество — странная штука. Ты боишься его всю жизнь. Строишь отношения, заводишь друзей, семью, детей — только чтобы не остаться одному. Ты наполняешь дом шумом: разговоры, музыка, смех, плач ребёнка, топот ног, лай собаки. Ты привыкаешь к тому, что тишина — это редкость, краткая передышка между приступами жизни. А потом в один момент всё исчезает. И тишина становится твоим единственным собеседником. Она садится напротив, кладёт ногу на ногу и смотрит на тебя не мигая. И ты не знаешь, куда деться от этого взгляда.
Марк думал об этом всё чаще. Особенно по ночам, когда тишина становилась совсем невыносимой. Он лежал без сна и слушал, как скрипит дом. Старые дома всегда скрипят — это доски рассыхаются, это ветер гуляет в щелях. Но Марку казалось, что дом разговаривает с ним. Жалуется. Спрашивает, где хозяйка. Почему она не ходит по лестнице, почему не гремит посудой на кухне, почему не включает воду в ванной. Марк не знал, что ответить.
Однажды — это было примерно через месяц после похорон, Марк не считал дни, они слились в один бесконечный серый понедельник — он сидел в интернете и наткнулся на рекламу. Она выскочила сбоку, в баннере, который он обычно не замечал. Там было написано: «Они не уходят навсегда. Технология Эхо — ваш разговор с теми, кого вы любите». И фотография счастливой семьи: муж, жена, двое детей, все улыбаются. Снизу мелким шрифтом: «Цифровая копия личности на основе данных памяти. Точность воспроизведения — 96%».
Марк закрыл вкладку. Потом открыл снова. Прочитал всё, что было на сайте. Там было много текста, много технических терминов, которые он не понимал. Нейросетевой анализ, предиктивное моделирование, аффективный движок. Слова, которые ничего ему не говорили. Но суть была ясна. Они предлагали создать цифровую копию умершего человека. Загружаешь все данные: переписки, фотографии, видео, аудиозаписи, историю поисковых запросов, всё, что накопил человек за свою цифровую жизнь. И программа на основе этих данных создаёт модель. Личность. Эхо.
Он читал до утра. Потом встал, сварил кофе — впервые за месяц сам сварил кофе, а не просто налил воды в чайник — и сел обратно. Мысли крутились в голове, как белка в колесе. Это неправильно. Это кощунство. Это обман. Это безумие. Но другая мысль, тихая и подлая, шептала: «Ты снова услышишь её голос». И эта мысль перевешивала всё.
Днём он позвонил в компанию. Ответил вежливый женский голос. Марк начал задавать вопросы. Как это работает? Сколько времени занимает создание копии? Нужно ли разрешение семьи? Женщина отвечала спокойно, профессионально, как будто продавала пылесос или холодильник. Она объяснила, что процесс занимает от трёх до семи дней в зависимости от объёма данных. Что копия начинает разговор с момента последней синхронизации данных. Что пользователь может выбрать степень точности: стандартную или расширенную. Расширенная стоит дороже. Марк спросил, какая разница. Женщина ответила, что в расширенной версии модель способна генерировать новые реакции на основе анализа личности, а не просто воспроизводить старые записи. «Она может реагировать на новости, которые не знала при жизни, — сказала женщина. — Может шутить. Может спорить. Может даже признаваться в любви, если это соответствует профилю личности».
Марк положил трубку и долго сидел, глядя в стену. Потом снова взял телефон и набрал номер. Заказал расширенную версию. Продиктовал номер карты. Его не смутила сумма. Деньги теперь не имели значения. Он готов был отдать всё, что у него было.