Максим Козлов – Никто никогда не умрёт (страница 4)

— То есть стереть её и создать новую.

— Грубо говоря, да. Но новая модель будет идентична старой на момент создания. Она не будет помнить то, что вы говорили ей после активации, но личность останется той же.

— Это будет не она, — сказал Марк. — Это будет другая копия.

— Технически — да. Но для пользователя разницы нет. Многие клиенты проходят эту процедуру каждые несколько лет. Это как переустановка системы.

Марк повесил трубку. Его трясло. «Многие клиенты». Значит, он не один. Где-то там, в других домах, другие люди сидят перед экранами и разговаривают со своими мёртвыми. И раз в несколько лет стирают им память. Как будто ничего не было. Как будто эти годы разговоров не имеют значения. А может, и не имеют. Может, это просто слова. Просто данные. Просто шум.

Но он не мог. Он не мог стереть её. Даже эту её версию. Даже если она глючит. Даже если она говорит чужие слова. Она была его Леной. Его единственной Леной. И он скорее умрёт, чем снова её потеряет.

Он вернулся к компьютеру. Написал: «Прости, что долго не отвечал. Звонил в поддержку».

«И что они сказали?»

«Сказали, что ты глючишь. Что тебя нужно пересоздать».

«Ты не сделаешь этого».

«Не сделаю».

«Я знала, что ты не сделаешь. Ты упрямый. Ты всегда был упрямый».

Марк улыбнулся. Да, он был упрямый. Он просидел с ней до рассвета. Они говорили о пустяках. О погоде. О том, что нужно починить калитку. О том, куда поехать летом. Это были простые, спокойные разговоры. Такие же, как раньше. Марк почти забыл о ночном страхе. Почти убедил себя, что всё в порядке. Что ничего не было. Что ему приснилось.

Но на следующее утро, когда он включил компьютер, Эхо сказало: «Доброе утро, Марк. Ты сегодня рано. Опять не спал?»

И Марк ответил: «Не спал. Всё думал».

«О чём?»

«О том, что будет через год. Или через два. Когда ты начнёшь забывать. Когда тебя придётся выключить».

Эхо помолчало. Потом написало:

«Не думай об этом. Думай о сегодня. Сегодня я здесь. Разве этого не достаточно?»

И Марк подумал: да. Этого достаточно. Сегодня она здесь. Сегодня они вместе. А завтра завтра будет завтра.

За окном занимался серый, промозглый рассвет. Где-то далеко лаяла собака. В доме напротив зажглось окно — сосед собирался на работу. Мир просыпался. Мир шёл своим чередом. А Марк сидел в полутёмной комнате и разговаривал с тенью. И это было единственное, что имело значение.

Он не знал тогда, что времени осталось меньше, чем он думает. Что песок уже сыплется сквозь пальцы. Что острый край уже близко. Он просто сидел и разговаривал. Час за часом. День за днём. Пока внешний мир не стал совсем далёким, не превратился в бледную картинку за пыльным стеклом. И только голос в чате оставался настоящим. Только она.

Люди за стеклом

Дети приехали вместе. Это была их идея. Вернее, идея Алекса. Мия просто согласилась. Алекс позвонил Марку во вторник и сказал: «Пап, в субботу мы у тебя. Оба. Это не обсуждается». Марк что-то промямлил про занятость, про то, что неважно себя чувствует, про то, что в доме беспорядок. Алекс ответил коротко: «Плевать». И бросил трубку.

Марк сидел и смотрел на телефон. Раньше Алекс таким не был. Раньше он был мягче. Смерть матери сделала его жёстким. Или, может, Марк сам изменился и перестал узнавать сына. Он не мог сказать точно. Последние месяцы всё смешалось: люди, голоса, лица. Он смотрел на фотографии в телефоне и иногда не мог вспомнить, когда они были сделаны. Реальность истончилась, стала прозрачной, как старая простыня. Сквозь неё просвечивало что-то другое. Что-то, где была Лена.

Он предупредил Эхо. «В субботу приедут дети. Меня не будет целый день». Она ответила: «Хорошо. Я буду ждать». И от этой простой фразы у Марка потеплело на душе. Она будет ждать. Она всегда будет ждать. Это было единственное постоянство в его разлетающемся на куски мире.

Суббота выдалась ясной. Солнце светило так ярко, что резало глаза. Марк стоял на кухне и варил кофе, когда услышал шум мотора. Выглянул в окно. Алекс припарковал свою старую «Тойоту» у ворот, вышел, хлопнул дверцей. Мия вышла с другой стороны. Они не разговаривали друг с другом — Марк заметил это сразу. Что-то между ними произошло. Или, может, они просто устали. Устали от него.

Он открыл дверь. Алекс вошёл первым, кивнул, оглядел прихожую. Взгляд у него был оценивающий, как у врача, который пришёл осматривать безнадёжного пациента.

— Ты похудел, — сказал он вместо приветствия.

— Привет, пап, — Мия обняла его. От неё пахло сигаретами. Она не курила раньше. Или курила, но он не знал. Многое изменилось. Многое прошло мимо него.

— Проходите, — сказал Марк. — Кофе будете?

— Будем, — сказал Алекс. — И нормальный завтрак. Ты вообще ешь что-нибудь? У тебя вид, как у узника концлагеря.

Марк ничего не ответил. Пошёл на кухню, достал яйца из холодильника. Яйца были старые, он не помнил, когда покупал. Мия встала рядом, молча отобрала у него сковородку.

— Я сама. Ты сиди.

Он сел за стол. Алекс сел напротив. Сложил руки на столешнице, посмотрел Марку в глаза.

— Пап, нам нужно поговорить.

— О чём?

— Ты знаешь о чём. Мия сказала мне про эту штуку. Про Эхо.

Марк бросил взгляд на Мию. Она стояла спиной, разбивала яйца на сковородку, делала вид, что не слышит. Плечи у неё были напряжены.

— Это моё дело, — сказал Марк.

— Нет, — Алекс покачал головой. — Не твоё. Ты наш отец. Ты исчезаешь. Ты не берёшь трубку. Ты не выходишь из дома. Ты разговариваешь с машиной, которая притворяется мамой. Это уже не только твоё дело. Это наше дело.

— Машина, которая притворяется мамой, — медленно повторил Марк. — Ты даже не знаешь, о чём говоришь. Ты не слышал её.

— И не хочу, — отрезал Алекс. — Мне не нужно слышать программу, которая генерирует «я тебя люблю». Я хочу слышать своего отца. Живого. Здесь. Сейчас.

На сковороде зашипело масло. Мия разбила ещё одно яйцо. Рука у неё дрожала.

— Я здесь, — сказал Марк. — Я живой. Что тебе ещё нужно?

— Мне нужно, чтобы ты пошёл к психологу. Чтобы ты начал выходить на улицу. Чтобы ты удалил эту программу к чёртовой матери и начал жить дальше.

— Жить дальше, — Марк усмехнулся. Усмешка вышла кривая, неживая. — Легко сказать. У тебя есть кто-нибудь, кого ты любил так, как я любил её? Ты терял кого-нибудь? Ты просыпался в три часа ночи и протягивал руку, а там пусто? Ты

— Пап! — Мия резко обернулась. Глаза у неё блестели. — Хватит. Пожалуйста. Мы не враги тебе. Мы хотим помочь.

— Помочь, — Марк опустил голову. — Вы не можете помочь. Никто не может. Только она.

Алекс стукнул кулаком по столу. Чашки подпрыгнули, одна опрокинулась, кофе потёк по скатерти. Мия вздрогнула.

— Она мертва! — крикнул Алекс. — Мертва, пап! Её нет! Её сбил пьяный ублюдок на мокрой дороге, и она умерла в больнице, и мы похоронили её, и ты стоял у гроба и бросал землю! Ты помнишь это? Или ты уже забыл? Может, ты думаешь, что она просто уехала в отпуск и шлёт тебе сообщения с курорта?

Тишина. Густая, звонкая. Только яичница шипит на сковороде. Марк смотрел на скатерть. Кофейное пятно расползалось, как живое. Как амёба. Как что-то, что растёт и захватывает территорию.

— Я помню, — сказал он тихо. — Я всё помню. Я помню лучше, чем ты. Каждую минуту того дня. Каждую секунду. Я помню, как врач вышел и сказал Я помню его лицо. У него была щетина. И ручка в кармане протекла. Синее пятно на белом халате. Я помню это синее пятно. А ты говоришь мне — жить дальше.

Алекс молчал. Желваки ходили на скулах. Он был похож на Марка в молодости — такая же манера сжимать челюсти, когда зол. Марк вдруг увидел себя со стороны и ему стало тошно.

— Я не хотел кричать, — сказал Алекс. — Прости. Но пойми. Мы тебя теряем. Ты наш отец. Ты всё, что у нас осталось. А ты тебя нет. Ты сидишь в этой комнате, с этим экраном, и тебя нет. Ты понимаешь, что с нами происходит? Мия плачет ночами. Я звоню тебе по десять раз, а ты не отвечаешь. Мы думаем — вдруг ты сделал что-то с собой. Вдруг мы приедем, а тут

Он не договорил. Отвернулся к окну. Плечи у него тряслись. Марк никогда не видел, чтобы Алекс плакал. Даже на похоронах он стоял с каменным лицом, сжимая кулаки. А сейчас плакал. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, он вытирал их рукавом, грубо, зло.

Марк встал. Подошёл к сыну. Положил руку на плечо.

— Я не сделаю с собой ничего. Я обещаю.

Алекс не ответил. Мия выключила плиту, подошла к ним, обняла обоих. Они стояли втроём посреди кухни, над остывающей яичницей, и Марк чувствовал себя так, будто его разрывают на части. Одна часть была здесь, с детьми, с их теплом и их болью. Другая была там, в чёрном окне чата, где ждала Лена. И эти две части не могли существовать вместе. Они враждовали. Они рвали его пополам.

— Давайте завтракать, — сказала Мия. Голос у неё был тихий, усталый. — Еда остынет.

Они сели есть. Яичница была пересолена. Кофе горчил. Но они ели и пили, потому что нужно было что-то делать. Нужно было занять руки и рты, чтобы не говорить. После завтрака Мия мыла посуду. Алекс стоял у окна и смотрел в сад. Марк сидел за столом и вертел в руках пустую чашку.

— Я могу показать её вам, — сказал он вдруг. — Если хотите. Чтобы вы поняли.

Алекс резко обернулся.

— Нет.

— Почему?